— Конечно, нет, — саркастически согласился Стас. — Ты для себя. Чтобы самой себе доказать, какая ты независимая и как можешь его «не слушаться». Только выглядишь при этом, извини, как последняя… — он запнулся, не желая говорить грубость. — Ладно. Делай что хочешь. Твоя жизнь. Твоя голова. — Он развернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся. — Но если ещё раз увижу сигареты — пачку съешь. Честное слово. И… позвони Кате. Она за тебя волновалась. Прикидывалась, что нет, но я видел.
Он ушёл, хлопнув стеклянной дверью. Саша осталась стоять одна во дворе, мёрзлыми босыми ногами на снегу. Дрожь шла уже не от похмелья, а от чего-то другого. От стыда. От того, что Стас был прав. От осознания, что её «бунт» был жалким, инфантильным спектаклем, который видели все, кроме единственного человека, для которого он, в глубине души, и был затеян. Чтобы он как-нибудь узнал и… что? Обеспокоился? Рассердился? Примчался?
Она посмотрела на шипящий окурок в снегу. Он выглядел таким же жалким и ненужным, как и она сама в эту секунду. Она глубоко, прерывисто вздохнула, развернулась и пошла в дом. Учиться. Потому что другого выхода, кроме как доказать ему своей головой, у неё не было. А все эти сигареты и вписки… это было просто бегство. И самое обидное, что бегство — в никуда.
Она вернулась в комнату, и запах дыма с её свитера медленно заполнял пространство, смешиваясь с запахом старой бумаги и чернил. Горький привкус никотина на языке, похмельная тяжесть в висках — всё это было фоном, на котором теперь нужно было строить башню из формул и законов.
Саша села за стол, отодвинув в сторону пустую кружку от вчерашнего кофе Кати. Перед ней лежал раскрытый конспект, строки начинали плыть. Она протёрла глаза, заставила себя прочитать первое предложение. «Принцип Паули гласит, что два тождественных фермиона не могут одновременно находиться в одном квантовом состоянии...» Слова отскакивали, как горох от стенки. В голове бился тупой, похмельный молот, и каждый удар разбивал хрупкие мысли о спиновых числах и волновых функциях.
«Не облажаться. Только не облажаться».
Это стало мантрой, ритмом, под который она качала головой, пытаясь взбодриться. Она вцепилась пальцами в виски, будто физически пыталась вдавить знания внутрь. Прочла абзац ещё раз. Потом вслух, шёпотом. Пыталась пересказать себе самой. Получалось рвано, с паузами, с провалами. Она брала ручку и выписывала ключевые термины на чистый лист, чтобы они закрепились хотя бы в мышечной памяти руки.
И пока она так мучилась, в глубине сознания, сквозь боль и туман, медленно кристаллизовалась новая, жёсткая мысль. Мысль, которая пришла не из учебников, а из вчерашнего унижения перед братом, из осадка после дешёвой вечеринки, из осознания собственной жалкой позы с сигаретой во дворе.
Вадим был прав.
Он был чёртовски, до боли, до злости прав. Университет — это не место для её любовных терзаний и похабных фантазий. Работа в «Атомэнергопроме» — не площадка для игры в кошки-мышки. Она пришла туда учиться и работать. Стать специалистом. Быть лучшей. Не для него. Для себя. Потому что иначе… иначе она так и останется вот этой — пьяной, курящей, истеричной девочкой, которая ночью бежит от проблем в шумные квартиры, а утром не может сложить два слова.
Любовь… или то, что она принимала за любовь, этот коктейль из страсти, страха и одержимости… ему не место там, где ставят оценки и подписывают контракты. Это слишком дорого. Слишком опасно. Тонуть самой и тянуть его за собой в последствия — это глупо. Слова Стаса о «последней» и его взгляд, полный разочарования, обожгли сильнее любого упрёка Вадима.
И родилось новое правило, железное и простое: Всё — по полочкам. Учёба — отдельно. Работа — отдельно. А всё остальное… «всё остальное» — только дома. Только наедине. Если ему это вообще ещё будет нужно.
Эта мысль не принесла облегчения. Она принесла холод. Холодную, ясную решимость. Больше никаких провокаций на парах. Никаких намёков в кабинете. Никаких попыток выпросить ласку в рабочее время. Она отсекала эту часть себя, как хирург — гангренозную ткань. Будет больно, но необходимо.
С этой новой установкой учить стало… не легче, но осмысленнее. Каждая формула, каждый закон перестали быть просто палочкой-выручалочкой для зачёта. Они стали кирпичиками в стене, которую она возводила между той Сашей — вчерашней, слабой — и той, которой она должна стать. Сильной. Независимой. Достойной. Хотя бы собственного уважения.
Ночь тянулась бесконечно. Кофе кончился. Глаза слипались, их приходилось буквально разлеплять пальцами. Сознание периодически отключалось, и она просыпалась от стука лба о страницу конспекта. Она вставала, умывалась ледяной водой, щипала себя за запястья и садилась обратно.