К утру у неё перед глазами стояла серая пелена усталости, но в голове, поверх похмельного тумана, уже выстроился чёткий, пусть и шаткий, каркас знаний. Она не выучила всё. Это было невозможно. Но она выучила достаточно, чтобы не ударить в грязь лицом. Достаточно, чтобы он не смог придраться к откровенной глупости. Достаточно, чтобы смотреть ему в глаза и знать: она сдаёт этот зачёт не как его взбалмошная пассия, а как студентка Багинская.
Когда за окном посветлело и послышалось пение первых птиц, она откинулась на спинку стула. Всё тело ныло, голова была тяжёлой, но пустой от мыслей. Внутри не было ни страха, ни злости, ни даже особой надежды. Была только усталая, каменная решимость идти и сделать то, что должно.
Она посмотрела на гору исписанных листов, на книги с закладками. Это была её крепость. Её защита. И её первый, самый важный шаг в новую реальность, где у неё есть не только сердце, но и голова, которой она обязана пользоваться. А всё остальное… подождёт.
До зачёта оставалось чуть больше двух часов. Время, которое обычно пролетало в панической суете, сегодня текло с тягучей, почти сонной медлительностью. Саша подошла к гардеробу и открыла его. Взгляд скользнул по полкам. Всё было не то. Яркие кофты, дерзкие мини-юбки, блестящие топы — весь её обычный арсенал выглядел вдруг по-детски кричащим, неуместным. Это была одежда той Саши, которая хотела быть замеченной, которая играла. Сегодня играм не было места.
Её рука сама потянулась вглубь, к чёрному платью из плотного трикотажа. Простому, строгому, с длинным рукавом и высоким воротом. Оно ничего не подчёркивало и ничего не скрывало — оно просто было. Одежда-броня. Она надела его, ощутив, как ткань, прохладная и тяжёлая, обволакивает тело. Волосы, обычно рассыпанные по плечам, были собраны в тугой, безупречный пучок у затылка. Лицо в зеркале было бледным, с синевой под глазами. Она нанесла тональный крем, чуть румян, подвела глаза — не для того, чтобы соблазнять, а чтобы скрыть следы битвы, которая шла внутри всю ночь. Получился образ строгой, собранной молодой женщины. Почти чуждый ей самой.
Сесть за руль своей машины в таком состоянии — с дрожью в руках и ватой в голове — было бы безумием. Она вызвала такси. Дорога до университета пролетела в тишине. Она смотрела в окно на промерзший город, и внутри было странное, ледяное спокойствие. Не уверенность, а скорее — принятие. Что бы ни случилось, она сделала всё, что могла.
В коридоре у аудитории царила знакомая предзачётная истерия. Одногруппники сидели на подоконниках и полу, судорожно листая конспекты, бормоча формулы, обмениваясь паническими взглядами. Воздух был густым от адреналина и страха. Ксюша, прислонившись к стене, с невозмутимым видом изучала шпаргалку, спрятанную в ладони. Увидев Сашу, она широко раскрыла глаза.
— Блин, Саш, ты чего такая… официальная? — прошептала она. — Прям как на собеседование в Кремль. Или ты решила его таким образом добротостью покорить?
— Решила соответствовать серьёзности момента, — сухо ответила Саша, находя свободное место на широком подоконнике у самой двери в кабинет. Она не стала доставать конспекты. Всё, что могло уложиться в голову, уже уложилось. Дальше — только суета.
Новые установки и старые правила
И тут он появился.
Вадим Юрьевич вошёл в коридор неспешной, уверенной походкой. Он был в своём безупречном тёмно-сером костюме, но сегодня от него веяло не просто строгостью, а чем-то леденящим. Лицо — замкнутая маска, взгляд — сканирующий луч, скользнувший по толпе студентов, не задерживаясь ни на ком. В том числе, и на ней. Он прошёл, не оглядываясь, к двери кабинета, вставил ключ.
Повернулся к ожидающей группе. Тишина упала мгновенно, как нож гильотины.
— Внимание, — его голос, холодный и отчётливый, разрезал тишину без повышения тона. — Зачёт устный. В кабинет заходят по три человека. Тянете билет. Десять минут на подготовку — затем отвечаете мне лично. — Он сделал микроскопическую паузу, и его взгляд, тяжёлый, как свинец, обвёл всех. — Увижу телефон, наушник, любую бумажку кроме чистого листа для черновика — удаляю с зачёта без права пересдачи в этой сессии. Всё понятно?
Вопрос был риторическим. Никто не посмел даже кивнуть. Он развернулся, открыл дверь и скрылся в кабинете. Через минуту дверь приоткрылась, и он назвал три фамилии. Первая тройка, бледные как смерть, потопала внутрь.