Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до одного шага. Она не отступила, но всё её тело напряглось, как струна.
— Ты думаешь, можно вот так — щёлк выключателем — и всё? Выключить то, что было? Заморозить? — Его голос стал тише, почти интимным, но в нём не было ласки. Была хирургическая точность. — Это не работает, Саша. Ты не робот. Я видел тебя сегодня у доски. Ты горела. Не эмоциями — интеллектом. Это была самая честная и самая страстная твоя реакция за всё наше… знакомство. И это — часть того самого «чего-то». Ты не можешь это отсечь. Ты можешь только направить. Как сегодня.
Он был прав. И это бесило её больше всего. Она сжала губы, пытаясь сохранить ледяное спокойствие.
— Я направила это в нужное русло. В учёбу. В работу. Этого достаточно.
— Достаточно для чего? — он парировал мгновенно. — Для того, чтобы стать отличным специалистом? Безусловно. Но мы-то с тобой не только об этом. Или ты будешь отрицать и это? — Он медленно поднял руку, но не для того, чтобы коснуться её. Он просто провёл пальцем по воздуху в сантиметре от её собранных в пучок волос. — Электричество между нами ты тоже решила запереть в коробочку с надписью «не понадобится»?
Она почувствовала, как по спине пробежали мурашки, предательски отзываясь на этот жест.
— Оно мешает, — выдохнула она, и в её голосе впервые прозвучала трещина. Небольшая, но он её услышал.
— Оно не мешает, — поправил он мягко, но непреклонно. — Оно осложняет. И это огромная разница. Оно усложняет всё до невозможности, делает каждый шаг рискованным, каждое решение — взвешенным. И знаешь что? Именно поэтому оно чего-то стоит. Дешёвые и простые вещи — они и есть те самые «вписки и сигареты», от которых ты, судя по всему, решила отказаться. А это — дорого. Сложно. И требует не побега, а управления.
Он наконец позволил себе коснуться. Не её тела, а её рук, сцепленных в белом узле. Он накрыл их сверху своей ладонью. Его прикосновение было тёплым, тяжёлым, не позволяющим вырваться.
— Ты сегодня показала, что можешь управлять. Собой. Своим умом. Своей силой. — Он наклонился чуть ближе, и его дыхание коснулось её щеки. — Так почему бы не попробовать управлять и этим? Не выключать, а… контролировать. Не на моих условиях. Не на твоих старых, истеричных. А на новых. Наших.
Он отпустил её руки и отступил на шаг, давая ей пространство, но его взгляд не отпускал.
— Я не предлагаю вернуть всё как было. Это невозможно. Я предлагаю… партнёрство. Взрослое. Где есть время для работы — и мы оба беспощадны к качеству. И есть время для всего остального — где правила устанавливаем мы оба. Без похабных записок. Без игр в поддавки. Без наказаний в виде чтения методичек. С прямотой. С уважением. И с тем самым электричеством, которое мы оба признаём, вместо того чтобы делать вид, что его нет.
Он замолчал, дав ей переварить его слова. Это был не ультиматум. Это было предложение. Самое опасное из всех, что он ей делал. Потому что оно требовало от неё не слепого подчинения и не детского бунта, а именно того, чего она так боялась и так хотела — настоящей взрослости. Равной, сложной и невероятно рискованной.
Обмен любезностями
Вадим замолк, и его последние слова о «партнёрстве» повисли в ледяном воздухе террасы. Саша не ответила сразу. Она медленно, с королевским спокойствием, которое сегодня было её доспехами, разжала сцепленные пальцы и отодвинулась от него, создавая пространство.
— Вы ошибаетесь, Вадим Юрьевич, — начала она, и её голос был не холодным, а устало-ясным, как утреннее небо после бури. — Это не «новые правила». И не «новая я».
Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде не было ни вызова, ни покорности. Было спокойное достоинство.
— Та, что отвечала у доски — это я. Та, что вчера напилась на вечеринке у малознакомых людей и курила в три часа ночи во дворе, нарушая все ваши и свои собственные правила — это тоже я. Детская, глупая, бунтующая часть, да. Но моя. Та, что писала вам похабные сообщения на паре, и та, что заставила вашу секретаршу потерять дар речи, — всё это одна и та же Александра Багинская. Просто разные её грани.
Он замер, его аналитический взгляд стал пристальнее. Он не ожидал такой откровенности.
— Я не выстроила новую крепость, — продолжила она. — Я просто перестала прятать одни стены и выставила напоказ другие. Вы думали, я вся — этот трепетный комок нервов, жаждущий вашего одобрения? Ошиблись. Во мне есть сталь. Есть ум. Есть упрямство. И есть, простите, — она позволила себе лёгкую, почти невидимую усмешку, — довольно мерзкие привычки и склонность к саморазрушению, когда становится слишком больно.