Она сделала паузу, давая ему вникнуть.
— Вы всё это время пытались меня… вылепить. Отучить от глупостей, вбить в голову знания, показать последствия. И знаете что? Вы в чём-то преуспели. Я поняла, что вы были правы насчёт учёбы и работы. Но вы ошиблись, думая, что можете отсечь всё лишнее, как скальпелем, и оставить только удобную для вас часть. Так не работает.
Она подошла к самому стеклу, глядя вниз, но её поза была обращена к нему.
— Поэтому никакого «партнёрства» на ваших условиях, где вы решаете, какие грани мне показывать, а какие — запирать, не будет. — Она обернулась. Лицо было серьёзным, непоколебимым. — У вас есть выбор, Вадим Юрьевич. Тот самый, который вы так любите предоставлять. Только теперь его делаете вы.
Она выпрямилась во весь свой рост, и в этот момент она действительно была не студенткой, а женщиной, предъявляющей счёт.
— Вы можете принять меня целиком. Со всеми моими провалами, сигаретами, истериками, с моим блестящим умом, когда он включается, и с моей абсолютной, раздражающей неуверенностью, когда он отключается. Со всеми гранями. И тогда мы попробуем выстроить то самое «взрослое»… что бы это ни было. На равных. Без права вето на части меня.
Она сделала шаг навстречу ему, и теперь это она сокращала дистанцию.
— Либо… — она произнесла это слово тихо, но оно прозвучало громче любого крика, — …либо вы уходите. Окончательно. Прекращаете этот садомазохистский аттракцион с уроками и наказаниями. Вы остаётесь моим профессором и начальником. И мы общаемся исключительно в рамках учебного плана и должностных инструкций. Без взглядов. Без намёков. Без «электричества». Навсегда.
Она закончила. В тишине террасы было слышно только её ровное, чуть учащённое дыхание. Она только что перевернула доску. Она не просила. Не угрожала. Она поставила условия. Впервые за всю их историю выбор был не у неё в дурацких играх «проверю-не-проверю», а у него. Принять её всю — сложную, противоречивую, неудобную — или потерять вообще.
Вадим смотрел на неё, и все его маски — профессора, начальника, строгого наставника — осыпались, обнажив человека. Уставшего, заинтригованного, застигнутого врасплох и… впечатлённого. Он молчал несколько секунд, которые показались вечностью.
— «Либо-либо», — наконец произнёс он, и в его голосе не было ни насмешки, ни гнева. Было тихое, почти восхищённое удивление. — Прямо как в учебнике по логике. Без полутонов.
Он подошёл к ней вплотную, но не чтобы прикоснуться. Чтобы быть на одном уровне. Его взгляд сканировал её лицо, ища хоть каплю неуверенности, фальши. Не нашёл.
— Ты понимаешь, что предлагаешь мне ад? — спросил он почти шёпотом. — Принять тебя целиком — это значит согласиться на вечную войну на два фронта. С твоим блестящим умом, который будет спорить со мной на каждом шагу. И с твоим внутренним подростком, который будет портить тебе же жизнь, а мне — нервы.
— Понимаю, — кивнула она, не моргнув. — И вы понимаете, что альтернатива — это скука. Вечная, мертвящая тишина, в которой вы останетесь один на один с вашими безупречными, но пустыми правилами.
Он не ответил сразу. Молчание затянулось, наполненное лишь тихим гулом города за стеклом и яростным стуком её собственного сердца. Саша не оборачивалась, глядя на свои отражённые в стекле бледные черты, но каждым нервом чувствовала его взгляд, тяжёлый и пристальный, будто впервые видел её.
Потом он рассмеялся. Коротко, тихо, почти беззвучно. Не насмешливо. С отзвуком чего-то глубокого и искреннего.
— Чёрт возьми, — прошептал он, и в его голосе не было ни злости, ни раздражения. Было чистое, необузданное восхищение. — Чёрт возьми, Саша.
Он не двинулся с места, но его присутствие стало иным — не давящим, а... признающим.
— Маленькая женщина, — произнёс он, и слова эти повисли в воздухе, как самое высшее признание. Не «девочка». Не «студентка». Женщина. — Ты стоишь здесь, вся в чёрном, с лицом, как у ледяной королевы, и предъявляешь мне ультиматум. После вчерашней пьянки и утренней сигареты. — Он снова тихо, сдавленно рассмеялся, качая головой. — Это гениально. Это до неприличия дерзко. И чертовски... честно.
Наконец, она услышала его шаги. Медленные, неторопливые. Он подошёл и встал рядом с ней у стекла, плечом к плечу, глядя не на неё, а на тот же город.
— Ты права, — сказал он просто. — Я всё это время играл в бога. Распределял, что тебе можно, что нельзя. Какую часть тебя одобрить, какую — наказать. Я выстраивал тебя, как инженер выстраивает сложный механизм. А ты... ты взяла и показала мне, что ты не механизм. Ты — стихия. С грозовыми разрядами ума и... детскими лужами слабости. И управлять стихией нельзя. Ей можно только... покориться. Или уйти.