Когда патруль завернул за угол, я заметил, что боец на шестом этаже куда-то ненадолго отлучился и понял – это мой шанс. Выскользнув из окна, рванул к стене здания и с разбега подпрыгнул. Металл скобы обжёг ладонь холодом. Не прошло и десяти секунд, а я уже взобрался на уровень четвёртого этажа, не издав при этом ни малейшего звука.
Заглянув в темнеющий пролом, увидел длинный коридор. Забравшись внутрь, замер и прислушался, практически перестав дышать. Этажом выше раздавались неспешные шаги, а где-то совсем далеко едва улавливался вибрирующий звук работающего генератора. Все двери в коридоре были закрыты, пол обильно засыпан мусором, а на стене висел закрытый пожарный ящик ярко-красного цвета. Странно, но, кроме всех оттенков серого, именно красный был единственным цветом, который я без проблем различал в кромешной тьме.
Сделав пару шагов, я замер. Смутное беспокойство окутало сознание, но безудержное любопытство пересилило, заставив красться дальше.
Правда, уже через секунду меня оглушил звонкий хлопок. Ослепила яркая вспышка. Вбок ударила взрывная волна, впечатав в стену. Что-то громко зашипело, и я почувствовал, как тело обволакивает клокочущая субстанция. Мгновенно затвердевая, она сковала руки и ноги, намертво приклеив меня к шершавой стене.
– Мля! Да что за нах…! – прорычал я, вертя головой.
А через несколько секунд послышался топот и треск выламывающейся двери. Среди застывших на сетчатке глаз ярких пятен появился мечущийся луч фонаря. Кто-то совсем рядом выругался на неизвестном мне языке и отчётливо заговорил на английском:
– Это семнадцатый. На четвёртом сработал заряд паутины. Один попался. Вызываю группу для извлечения объекта. – Голос звучал так, словно шёл через дребезжащий динамик, добавлявший в речь металлические нотки.
Несмотря на акцент, я без труда перевёл сказанное. Спасибо маме, заставлявшей учить английский. Дышать было трудно из-за мгновенно затвердевшей субстанции. Все конечности оказались зажаты, и только левая нога ниже колена немного шевелилась. Белёсые нити налипли на лицо, частично перекрывая обзор.
Через минуту в коридор ворвались несколько бойцов. Один из них, с номером тридцать на шлеме, отодрал затвердевшие нити с моего лица и принялся светить в глаза ослепляюще-ярким фонарём. Инстинктивно зажмурившись, я и тут же получил сильный удар в лоб.
– Открыть глаза! – рявкнул боец на ломаном английском, при этом сжимая мои скулы армированной перчаткой. Подчинившись грубому приказу, я распахнул веки, и в лицо ударил ослепительный прожектор, выжигая на сетчатке, болезненные зайчики.
– Он заражён!
Крик тридцатого, сопровождался прямым ударом кулака в челюсть. Затем лязгнул затвор, и в лоб упёрся ребристый пламегаситель.
– Отставить! – чей-то властный окрик, прозвучал как выстрел и заставил всех замереть. – Не стрелять. Объект приказываю доставить в лабораторию.
Получив приказ, тридцатый злобно выругался на немецком и только потом убрал фонарь. А через мгновение донеслось шипение распыляемой аэрозоля. Едкий, химический смрад обжёг ноздри, заставив судорожно закашляться. Я почувствовал, как липкая субстанция, начала распадаться, медленно освобождая тело.
Через минуту меня смогли отлепить от стены и грубо швырнули на пол. Затем кто-то жёстко придавил шею коленом, и по телу забегали чужие пальцы, безжалостно срывая верхнюю одежду. Затем меня заковали в наручники. Я не сопротивлялся, стараясь подчиняться каждому приказу.
Меня тащили вниз по лестничным пролётам и по коридорам, с задрапированными целлофановой плёнкой стенами. Четверо бойцов, переговариваясь на ходу, обыденно обсуждая судьбу инфицированной добычи. Судя по обрывкам переведённых фраз, будущее меня ждало короткое и беспросветное. Разумеется, я был склонен с ними согласиться и обругал себя последними словами.
В огромном, ярко освещённом зале меня усадили в железное кресло, приковали и облачили в странную сбрую из толстых лямок, густо оплетённых проводами.
В ноздри ударил резкий запах медицинского антисептика. Оглядевшись, я увидел длинный стол с мониторами и жутким набором хирургических инструментов. Рядом на треноге возвышалась цифровая камера, а сбоку мерцало огнями незнакомое оборудование.
Повернув голову, я заметил в углу груду чёрных свёртков, по форме напоминающих мешки для трупов. Судя по высоте кучи, там было свалено не меньше трёх десятков тел.
Ещё раз обведя взглядом зловещий антураж лаборатории, я остановился на четвёрке бойцов. Их новенькая амуниция ослепляла чистотой, а странная броня, состоящая из шестигранников, внушала уважение.
И всюду, куда бы я ни посмотрел, на шевронах и приборах, блестели одни и те же логотипы – перевёрнутый треугольник с красным крестом посередине. Такие же были нанесены на фюзеляжи вертолётов, доставивших чужаков сюда. Я не мог вспомнить, откуда знаю этот символ, но что-то смутно шевельнулось в памяти.
Боец с номером тридцать на шлеме подошёл к камере и что-то переключил. Красный огонёк под объективом тут же погас. Затем он извлёк из разгрузки короткий тычковый нож и решительно шагнул в мою сторону.
– Курт, не надо! – выкрикнул семнадцатый.
– Молчать! Если кому-то не нравится, он может выйти или отвернуться! – прорычал тридцатый, поднося остриё ножа к моему глазу. – Что смотришь, сука красноглазая? Судя по твоему резаному телу, тебе не привыкать к острым ощущениям. Ну ничего, я тебя удивлю. Ты у меня будешь орать как девка и просить пощады!
Выплюнув угрозу, тридцатый воткнул нож мне в область сердца и слегка провернул лезвие. Клинок вошёл всего на два сантиметра, но даже этого хватило, чтобы боль пронзила. Впрочем, она тут же отступила. В процессе экзекуции я не дёрнулся и не издал ни звука.
В чём-то тридцатый был прав. За последние два года я не раз ловил пули и осколки. Меня избивали дубинкой с гвоздями, арматурой, рубили топором, резали всевозможными ножами и заточками. Заражённые кидались камнями, кусали, рвали кожу острыми когтями. После всего этого на теле остались многочисленные шрамы – как живой слепок пережитого кошмара.
Не знаю почему, но боль больше не властвовала надо разумом, а лишь констатировала факт повреждения, после чего сразу отступала на второй план.
Оставив нож в ране, тридцатый размахнулся и ударил кулаком в зубы. Кровь хлынула из дёсен, наполняя рот солоноватой жижей.
Я посмотрел на его девственно-чистое матовое забрало, резко втянул носом воздух и плюнул. Кровавое месиво брызнуло на шлем, заставив тридцатого инстинктивно отпрянуть. Он принялся судорожно вытирать кровь перчатками, размазывая её по броне и чистой амуниции. При этом пронумерованный яростно матерился на чистом немецком. К его крикам, звучащим из динамиков шлема, примешивались металлические нотки, делая их ещё более отвратными.
Внезапно тридцатый прекратил вытираться, вырвал пистолет из кобуры и направил его на моё окровавленное лицо. Трубка короткого глушителя слегка подрагивала перед глазами, и я, блаженно улыбаясь, уставился в чёрный кругляш, при этом пытаясь угадать калибр.
– Курт! – предостерегающе выкрикнул семнадцатый.
– Бьёрн, что Курт? – прорычал тридцатый с нескрываемой яростью, и я услышал щелчок взводимого курка. – Такие же красноглазые твари, как этот, напали на мою семью! А Курт сидел на чердаке собственного дома и ничего не мог сделать! Они резали моих детей, а Курт плакал и молил бога, чтобы его не нашли! Они насиловали и рубили на куски мою жену и мать, а Курт сидел и трясся от страха, закрыв уши руками, чтобы как можно меньше слышать!
– Я не резал твою семью, – произнёс я на ломаном английском, и улыбка мигом сползла с моего лица. – Но, если тебе станет легче, можешь меня пристрелить.
Глушитель с силой упёрся в щёку, и я почувствовал, как дрожит рука тридцатого. Неожиданно дверь распахнулась, плёночные занавеси с треском раздвинулись, и в зал вошли несколько человек.
– Всем смирно! Тридцатый, оружие в кобуру! – приказал гигантского роста боец в фантастически выглядящей, тяжёлой броне.