Идея ей, кажется, понравилась. Я вышел в общую гостиную и ждал, пока миледи не будет готова к прогулке. Она вышла в новом нарядном платье из голубого ситца. Я в первый раз увидел ее не в черном, и был совершенно очарован. Голубой цвет оттенял ее глаза и делал их еще более выразительными. Глубокое декольте подстегивало воображение. Я пытался быть джентльменом и не запузыривать скользящих взглядов за пазуху спутнице, хотя там и было на что посмотреть.
Мы вышли из гостевого флигеля и углубились в парк, окружающий резиденцию.
Я был здесь впервые и с интересом рассматривал искусственные гроты, беседки, павильончики разных стилей и эпох.
Все постройки содержались в отменном порядке и не напоминали заплеванные парки культуры и отдыха времен недоразвитого социализма и недоделанного капитализма, в которых развлекалась наша непритязательная публика.
Мы с Елизаветой Генриховной молча шли по аллее обсаженной толстыми вязами. Оставшись наедине, оба испытывали смущение и не знали, как перевести отношение в новую, более интимную плоскость. Наконец я решился прервать молчание и попросил:
— Расскажите, как вам здесь живется?
— О, первое время, после отъезда мужа, было очень тоскливо. Потом я познакомилась со здешним обществом, вошла в курс отношений и как-то свыклась. Губернаторская чета — очень милые люди…
— Что вы думаете обо мне? — решился я задать прямой вопрос. — Давеча вы обмолвились, что я не от мира сего.
Упоминание о ночном рандеву миледи смутило, и у нее порозовели щеки.
— Вы, наверное, меня презираете… — начала говорить она.
— Напротив, я восхищаюсь вами, — перебил я. — Решиться на такое… Меня немного задело то, что вы… как бы это сказать, не испытывали ко мне никакого интереса…
— Но вы ведь любите свою жену и не скрываете этого…
— Вы так хороши, что я не могу категорично сказать этого в данную минуту. Мы всего лишь люди, и наши слабости и несовершенства…
— Почему же вы ушли ночью? — спросила она, не глядя на меня.
— Потому, что я не могу любить женщину через прорешку в рубашке. Вы, кстати, не устали? Может быть, присядем, отдохнем?
В этот момент мы как раз проходили мимо очень симпатичной, увитой хмелем беседки, и я указал на нее.
— Если только вы тоже хотите… — Я, конечно, хотел, и очень…
Мы вошли в беседку. Внутри ее стояли друг против друга два широких дивана, обитых сыромятной, крашенной в желтый цвет кожей. Стенки беседки были высоки, и то, что делается внутри, можно было увидеть только через входной проем. Я подвел красавицу к дивану и ненавязчиво попытался усадить рядом с собой.
Елизавета Генриховна попыталась отнять у меня свою руку и сесть напротив меня. Я ее не отпустил и, притянув, поцеловал в губы. Поцелуй у нас не получился. Миледи не сопротивлялась, но и не ответила мне. Я не стал настаивать на ответной ласке и опустился на диван, заставив Елизавету Генриховну сесть ко мне на колени.
Думаю, что такого с ней не проделывал никто, и она явно не знала, как реагировать на такую «фамильярность».
— Отпустите меня, вам, наверное, тяжело… — сказала миледи типичную для такого случая оправдательную банальность и попыталась встать с моих колен.
— Полноте, какая же тяжесть, — пробормотал я, чувствуя через тонкую ткань мягкую упругость ее тела.
Руки сами собой обняли ее задрожавшее тело, и губы припали к ее безучастным губам. Теперь я был настойчив и целовал ее по-настоящему. Сначала она только позволяла делать это, но постепенно начала оттаивать, и ответила на мои ласки слабым ответным движением.
Поцелуй затягивался и делался из нежного страстным. Рука моя, теребя подол длинной юбки, добралась, наконец, до голой, без чулка ноги, и я обнаружил, что под платьем на миледи ничего не надето. Это меня окончательно завело, и я стал еще настойчивее.
Елизавету Генриховну забила нервная дрожь. Я совсем обнаглел и начал дерзко ласкать ее нежные бедра и касаться пальцами мыска с волосками на соединении ног. Миледи попыталась вырваться и встать с моих колен, но я не отпустил ее и принялся целовать шею, плечи и полуобнаженную грудь. Постепенно сопротивление женщины слабело, и она как бы в изнеможении прижалась ко мне.
— Что вы хотите, сударь? — задала она шепотом риторический вопрос.
— Я хочу вас! — задыхаясь, проговорил я.
— Но это же, это же неправильно, так делать нельзя, я порядочная женщина…
— Вы великолепны, — шептал я ей в самое ухо. — Какие у вас потрясающие ноги! Какая великолепная грудь!
— Только не сейчас! — умоляюще попросила Елизавета Генриховна. — Вдруг нас увидят… Хорошо, я приду к вам ночью… Зачем это вам! — удерживая сквозь юбку мои настырные руки, продолжала твердить она прерывающимся голосом.
Милые дамы! Если бы на такие вопросы можно было дать однозначный ответ!
Затем, что мы — части живой природы. Затем, что стремимся к продолжению рода. Затем, что у вас такие замечательные, влекущие тела. Затем, что мы мужчины, а вы женщины, и у нас разные роли в любовных играх…
Бог весть, чем бы кончился наш отдых в беседке, если бы вблизи не послышались голоса парковых служителей.
Елизавета Генриховна вскочила с моих колен и молниеносно привела себя в порядок, вновь став холодной, респектабельной дамой.
Я еще пылал, не в силах преодолеть нервическую инерцию, а она уже сделалась спокойна и внешне равнодушна. Всё-таки женщины — это тот космос, который нам, мужикам, никогда до конца не понять.
Теперь мы сидели на разных диванах, друг против друга, и для любого любопытного взгляда выглядели вполне пристойно и невинно.
— Как в это лето тепло, — сказала миледи. — В прошлом году об эту пору были сплошные дожди…
Мимо, не заглянув в беседку, прошли, громко разговаривая, три мужика. Когда их голоса стихли, я встал с дивана, но Елизавета Генриховна опередила меня и легко выскользнула наружу. Я, слегка разочарованный, вышел вслед за ней. Мы медленно пошли по аллее, беседуя о разных пустяках. Любопытно, что ни о ее муже, ни о моей жене разговор как-то не заходил. Мы, не сговариваясь, начали избегать этой темы.
Время близилось к обеду и, проводив спутницу в ее комнаты, я, чтобы скоротать время, зашел в бильярдную к знакомому маркеру. Сто рублей, которые я вернул ему за выигранную партию, сделали хитрого мужика моим лучшим другом.
Мы сердечно поздоровались и разыграли несколько партий. О денежных пари маркер больше не заикался. Теперь его интересовала только мой стиль игры. После нескольких победных партий, я распрощался с ним и отправился в большой дом обедать.
Обед проходил при большом сборе местной знати. Сергей Ильич второй раз вышел на люди. Я скромно поместился в конце стола и наблюдал за подхалимскими вывертами чиновников допущенных «к телу» владыки. Картина на свежий глаз была весьма и весьма поучительная.
Наша долгая прогулка с Елизаветой Генриховной была замечена, но на первый раз не вызвала нареканий. Миледи вышла к столу в традиционно черном платье и вела себя совершенно естественно. Сидели мы довольно далеко друг от друга, и общаться не имели возможности.
Антон Иванович продолжал настойчиво ухаживать за Анной Семеновной, кажется довольно успешно.
Во время торжественного обеда на такую мелкую сошку, как мы с предком, никто не обращал внимания. У присутствующих были свои интересы и приоритеты, сходящиеся к вершине стола. Каждый старался привлечь внимание шефа к своим душевным страданиям во время его болезни. Сергей Ильич, видимо привыкший к всеобщей любви, благосклонно слушал признания своих подчиненных.
Рядом со мной сидел какой-то титулярный советник, которому никак не удавалось обратить на себя высокое внимание, что его очень огорчало.
— Ваше высокопревосходительство-с… — несколько раз начинал он, но каждый раз более шустрые и удачливые подхалимы его перебивали, и тайна его любви к губернатору так и не была услышана и оценена.
— Всё, знаете ли, интриги-с, — печально поделился он со мной своей бедой. — Как если человек честный и преданный, так беда-с, обойдут-с, и пропадешь ни за понюх табаку-с.