Вот мама говорит, что я всегда была вертихвосткой. И если меня неправильно понимают, то это из-за моего собственного поведения. Когда мне было пятнадцать, она привела в дом мужчину. До знакомства с дядей Витей я никогда не задумывалась о том, что меня могут как-то неправильно понимать. Точнее, я была уверена, что это именно недопонимания. Не-до-статочно понимания. Между людьми. Но шанс объясниться и наладить отношения всегда есть, стоит только приложить усилие.
— А своим стервам-подружкам ты наврала, будто плохо себя чувствуешь. Одну отправили проверить, как ты там, и она увидела… Ах, такое!
В мою наивную головку не приходила даже мысль, что тебе могут не верить по сотне разных причин. Зачастую просто потому, что не хотят. Вот и весь хрен до копейки. И ты хоть усрись со своими логическими доводами, а результата будет — нуль.
— Что — такое? — с улыбкой уточнила я и покрутила в руках зажигалку. — Конкретнее.
До знакомства с дядей Витей я не считала, что мое желание выглядеть красиво, ухоженно и приветливо может быть чем-то плохим. Что это могут как-то не так понять. Мама мне говорила, говорила постоянно… но я считала это очередной устаревшей бредней старшего поколения. Что может быть плохого в том, чтобы быть самой клевой девчонкой в классе? Что плохого в стремлении выделиться? Мне нравилось получать хорошие оценки. Нравилось со всеми дружить. Нравилось веселиться и красиво одеваться. Нравилось выделяться и нравилось нравиться.
— Конкретнее? Ну я не знаю, что там конкретнее! Это ты у своих крысок спрашивай, — Оля поиграла бровями, — но ведь не сложно догадаться.
— Поня-а-атно. А стонали томно, случаем, не голоса в твоей голове? — уточнила я, — Потому что дверь была открыта, а в кабинете я провела не больше трех минут в общей сложности.
— Три минуты?.. — разочарованно выдохнула Оля и скуксилась.
— Ну-ну, дорогая. Ты что, такого плохого о нем мнения? — я рассмеялась, — И такого хорошего обо мне? Правда думаешь, что я бы управилась за неделю, хотя даже ты не смогла?
Оля тут же повеселела.
— А ведь и правда! — она посмотрела на меня и хмыкнула, — Но кому это теперь интересно?
Я пожала плечами и затянулась сладким дымом Олиной сигареты.
— Ни-ко-му.
На третью неделю этого цирка с конями на меня накатило какое-то тупое смирение. Сил не было даже на злость. Зато откуда-то вылезло веселье. А разве не весело? Единственный человек, который верит мне на слово и слушает мои аргументы — Оля Котеночкина! Человек, который с детским любопытством во взгляде готов макнуть тебя головой в дерьмо, чтобы посмотреть на реакцию.
А все «хорошенькие» даже слушать твою версию не готовы. А если и будут, то исключительно как великое одолжение. Оля быстренько докурила и ушла, раз уж подробностей разврата на рабочем месте я ей предложить не смогла. А я все стояла и размышляла. А вдруг все вокруг правы? А я не права?
Три минуты. Три несчастные минуты! Одна анкета, одна флешка, одни сломанный телефон и пять сканов. И вот уже готов новый слух обо мне. Как это вообще работает да еще и так быстро?
Каждое мое действие, каждое слово используется против меня, и я ничего не могу с этим поделать. И уже не в первый раз. Так может это не злой рок? А следствие моих ошибок?
Вот я уверена, что не флиртую со всеми подряд, никого не соблазняю и не обижаю. Но преступники тоже всегда находят, чем оправдаться. Все всегда себя выгораживают, находят себе благородные мотивы, скидывают ответственность за свои грехи на провокацию жертвы. И не видят в своем поведении изъянов. И чем больше времени проходит, тем глаже подтачивает память углы ошибок.
И если поначалу преступник еще готов был признать свою вину хоть частично, то спустя сотни внутренних диалогов оправдывает сам себя до полной невиновности. И всемирного заговора!
Я выдохнула струйку дыма и вдруг закашлялась. Но вместо того, чтобы затушить, упрямо затянулась еще раз. Итак, первый раз в мою голову закрались смутные сомнения, когда мне было пятнадцать.
Когда дядя Витя меня поцеловал, это было омерзительно. Но еще омерзительнее была его уверенность, что я тоже этого хотела. Он не боялся, что я нажалуюсь маме, потому что был совершенно уверен в своих словах — я его соблазнила. Но я тоже была уверена — в маме.
Правы оказались мы оба! Мама тоже не сомневалась, что я «вертела перед ним хвостом». Только вот ей до этого не было никакого дела, и дядя Витя полетел из нашего дома как пробка из бутылки. Мама моя человеком была тяжелым и категоричным, и отнюдь не только со мной. Она не стала писать заявление, чтобы меня не позорить, но ославила дядю Витю перед всеми знакомыми и коллегами так, что ему пришлось переехать из города. На выдумки она была богата, а убежденность в собственной правоте придавала ее словам весу. Она опозорила его перед всем городом мелкими сплетнями, ни в одной из которых не было ни слова обо мне.