— Кристина, уверяю вас, вы не выглядите и не ведете себя как женщина легкого поведения. В вас нет ничего вульгарного, — в груди разлилось тепло от того, как спокойно и серьезно он это сказал… но не прошло и секунды, как его губы опять задрожали от сдерживаемого смеха, — Вы выглядите скорее… м-молодо?
— Какой изящный способ назвать меня дурой, — тонко улыбнулась я.
Обидно не было. Было и самой немного смешно. Я посмотрела на свою юбку ниже колен, поймала свое чуть растрепанное отражение в стекле. Ну и где она? Где эта страшная, порочная женщина из слухов? Я представила вдруг, будто это не я, а кто-то другой. Я бы подумала о себе что-то дурное, если бы просто увидела себя на улице?
Свой офисный гардероб я подбирала очень вдумчиво. Ничего кричащего, никаких мини и вырезов до пупа. Разве что на украшениях отрывалась. Но я так привыкла к косым взглядам, что авансом приписывала людям такие мысли о себе. И жила в постоянном напряжении, что обо мне обязательно думают что-то не то, ведь как же иначе?
— Так что было дальше? Ну, с Леной?
Я улыбнулась Валентину, чувствуя, как внутри что-то отпускает.
— Тот парень, когда мама его прижала и начала угрожать, что засудит… А мама у меня угрожать умеет! — рассмеялась я, — Обещала снимать на камеру суд над ним, отфоткать мои синяки и отправить всем его знакомым, его родителям обязательно, в администрацию универа, во все местные СМИ и еще каким-нибудь блогерам, чтоб уж точно. Буду, мол, со слезами ходить по телеканалам и плакать о доченькиной чести и держать в руках твою, падаль, фотографию. Чтобы никто больше даже руки тебе не подал, — я вспоминала, как у меня у самой тогда мурашки бежали по коже от ее уверенного, спокойного тона и холодной улыбки, — Говорила, мол, вот ты сядешь, тебя там опустят, ты выйдешь сломленным человеком и никто не возьмет тебя на работу с судимостью. Ты сопьешься и сдохнешь в канаве, как собака. Я заплачу за твои похороны, ведь больше будет некому — все тебя бросят, — я с едва сдерживаемым смехом смотрела на расширяющиеся от удивления глаза Валентина, продолжая пересказывать мамин спич,— На твоем надгробном камне я напишу: мразь и урод, насильник и трус. А на могиле циганочку станцую! И никто даже слова мне не скажет.
— Какая страшная женщина ваша мать… — нервно хохотнул мужчина.
Я покивала. Самое смешное, что я точно знала — мама бы на такое пошла вряд ли. Позорить меня перед всем светом! Она же была уверена, что я сама виновата, что вертихвостка. И лучше бы по телеканалам об этом не рассказывать. Она-то свою вертихвостку за все простит, а вот честной народ — не факт.
— И это я еще не все знаю. Короче, запугала она его так, что он у меня потом в ногах валялся, умоляя его простить. Но он был и правда мразь и трус. Поэтому, конечно, нашел виноватую. Мол, Ленка его надоумила, а сам-то он бы ни за что и никогда! А я и сама в бешенстве была, пошла к Лене разбираться. Орала, обвиняла ее, обещала натравить на нее маму…
Валентин прикрыл ладонью губы и закашлялся, пытаясь сдержать смех.
— Серьезная угроза!
— Она тоже впечатлилась, — покивала я, — клялась и божилась, что ни к чему такому его не подговаривала. Но да, обсуждала с ним пару раз, какая я «нехорошая» девушка. Ни чести у меня, ни достоинства. Но мое опухшее от синяка лицо и заплывший глаз ее впечатлили, так что перепугалась она знатно. А уж когда я начала ей высказывать, что думаю об этих сплетнях и тех, кто их распускает… Что-то я ей такое сказала очень жестокое, но вполне справедливое, что она расплакалась… — я вспомнила, как тогда не почувствовала ни капли удовлетворения из-за ее слез. Ну вот ни капельки. Хотя очень об этом мечтала — чтобы они поняли, что натворили со мной своим злословием, чтобы искренне сожалели об этом. На меня тогда упало неприятное осознание, что даже самое искреннее их сожаление уже ничего не изменит. — Она все плакала и говорила, что ей очень жаль и она этого не хотела. Ну и я простила. А знаете, что потом было? — губы расплылись в улыбке.
Он перевел на меня глаза, и они осторожно вспыхнули любопытством. Будто он хотел и не хотел знать.
— Что же? — тихо прошептал он, будто предчувствуя уже ответ по моей улыбке.
— Она при всех передо мной извинилась! Потом еще накатала целое сочинение в общую группу и чат. Где признавалась, что ничем не могла бы подтвердить слухов обо мне, но все равно со всеми их обсуждала и рассказывала тем, кто еще не слышал. Из-за того, что ревновала к парню. И что ей очень стыдно за себя. И передо мной, — я помолчала немного, опять погружаясь в те дни, — И вы знаете, это даже немного помогло. Как-то всем стало неловко это обсуждать. Когда Лена вслух назвала себя ревнивой сплетницей, она будто бы закрыла другим возможность избежать этого ярлыка… Выпускалась я уже почти приличной девушкой.