Беспомощная эйфория исчезла, когда он понял, что произошло. От стыда у него свело живот. Однако Ярмила рассмеялась и упала рядом с ним, не выпуская его, и он ощутил влагу, связывающую ее пальцы с его кожей, и почувствовал, что она не перестала гладить его, и каждое ее движение отдавалось в его теле одновременно болью и сладостью, и он понял, что услышанный им смех был радостным. Он открыл рот, но она прижалась к нему губами и, похоже, пыталась заполнить его своим языком.
– Теперь я, – жарко зашептала она. – Я знаю, как это сделать. Я тоже так хочу… Я покажу тебе…
Он рухнул рядом с ней и смотрел, как она распускает ленты юбки, наблюдал, как она раздевается, потому что он неожиданно слишком ослабел, чтобы помочь ей, так что он просто наслаждался тем, что следил, как она раскрывает перед ним все свои тайны, и ему казалось, что ей это тоже нравится.
Тот факт, что он лежит рядом с ней и на нем нет никакой одежды, кроме чулок, не вызывал у него чувства стыда; тот факт, что она не помыла рук, прежде чем дотрагиваться до своей одежды, что и у нее между грудей, и на его копье блестели полосы густой жидкости, а ее это абсолютно не трогало, удивительно взволновал его.
Когда она приблизилась к нему, он в первый раз позабыл и смерть своих родителей, и годы нищенства, и кайзера Рудольфа, и историю, которую тот все время хотел слушать, – и понял, что счастлив.
Позже, уже ночью, он проснулся, потому что услышал, как она плачет. В полусне он притянул ее к себе. Она так сильно прижалась к нему, будто хотела слиться с ним в одно целое Засыпая, он снова услышал шепот внутреннего голоса, чьи советы так долго помогали ему выжить, но на этот раз он слишком устал и обессилел, чтобы позволить ему снова сделать его несчастным.
3
Они не решились убить его. С течением времени они начали привыкать к нему, и Киприан совершил постыдное открытие, что причиной этого был не только прагматизм, с которым он принял нормальное общение со стражниками в тюрьме, но и в значительной степени – облегчение. Боль от побоев меньше мучила его, чем ненависть, все сильнее душившая его и, как он подозревал, начавшая распространяться на весь мир и грозившая полностью подчинить его себе, если жестокое обращение не прекратится. Но оно прекратилось, и как раз вовремя. Стражники прикинулись, будто ничего не произошло, и изо дня в день стали все чаще балагурить с ним, как со всеми другими заключенными, очутившимися здесь надолго, с которыми они проводили больше времени, чем с собственными семьями.
Юноша заметил, что и сам он начинает шутить с ними, радуясь, что побои прекратились. Может, он стал слабым? Начал лебезить перед ними? Киприан, привыкший смотреть в глаза ситуации, понял, что он день за днем старательно избегает отвечать на эти вопросы. Он знал, что правильно ведет себя, если хочет когда-нибудь выбраться отсюда живым, и вместе с тем прекрасно понимал, что даже такой здоровяк, как он, никогда не сумеет выбраться из заключения абсолютно здоровым. Когда ты так долго сидишь, прикованный цепью к стене, и полностью зависишь от настроения других людей, в тебе что-то ломается. Сила тут ни при чем, просто так происходит. От силы зависит лишь, сумеешь ли ты после такой катастрофы снова вернуться к своей прежней жизни, сможешь ли ты снова довериться Богу, природе вещей и остальному человечеству.
– Да ладно, – сказал стражник, разносивший вечернюю порцию супа заключенным. – Может, ты не кумекаешь, но если хорошенько попросить нашего командира, он все сделает. Мы ведь тоже люди, а не звери какие-то.
– Мило с твоей стороны, Панкрац, но ты теряешь время.
– Может, он с тебя даже бабок не возьмет – он все время интересуется, как ты там.
– Передай ему, что мне нравится, когда у меня по животу ночью бегают крысы.
Панкрац придвинулся поближе к Киприану. Он говорил с откровенностью человека, много раз за свою жизнь видевшего, как люди заходили в камеру с гордо поднятой головой и как они спустя некоторое время начинали ползать и скулить. Исключений на его памяти не случалось ни разу.