– Тогда зачем вы отдали сюда собственного ребенка?!
– Когда его отдавали, она еще не была моей женой.
– Вот оно что!
Андрей уже был сыт по горло. Он не для того нацепил на себя чужой капюшон, чтобы его задерживала какая-то старушенция. Он не для того – из чистого подозрения, что уже дважды видел слепого с грязной повязкой на глазу, – потратил половину всех своих денег на корзину яиц, чтобы попросить прохожих отдать ее слепому. «Вон там, видите, с повязкой на глазу, отдайте ему яйца. Может, конечно, он и не захочет принять их, у него есть своя гордость, но я давненько уже передаю ему тайком милостыню. Вообще-то он мой невинный, попавший в беду брат! Заставьте его взять корзину, вы совершите доброе дело!» Он не задержался, чтобы проверить, действительно ли попробует слепой сбежать от готовых помочь рук, но при этом у него возникло тревожное и вместе с тем волнующее чувство, что он начал понимать, к чему приводили ежедневные действия его отца. Так вот: все это он сделал вовсе не для того, чтобы потерпеть неудачу у монастырских ворот.
– Что это такое? – спросила привратница.
– Письмо от верховного судьи Лобковича. Вот его печать, видите? Пожалуйста, позвольте мне пройти.
– Я думала, речь идет о тебе и ребенке твоей жены. А здесь написано, что дело касается забот императорского двора.
– Я сам и есть забота императорского двора, – нагло заявил Андрей.
То, чего не смогла добиться вежливость, удалось раздражению. Засов со щелчком отодвинули, и Андрея впустили в узкую, выложенную деревом каморку. Привратница снова заперла ворота и, не сказав ни слова, прошаркала куда-то вперед. Заскрежетал засов на второй двери. Андрей вздрогнул от неожиданности: она заперла его!
Когда он уже начал размышлять, не стоит ли ему попробовать выбить запор ногой, на второй двери открылось окошко. Глаза могли принадлежать и давешней привратнице) но голос был другим.
– Весь твой рассказ – сплошная ложь, – заявили ему.
Андрей выслушал эту фразу и, сам не понимая, откуда возникла эта ассоциация, спросил себя, что бы сделал в аналогичной ситуации Киприан Хлесль. Этот парень, похоже, мог запросто проломить стену голыми руками, а затем схватить настоятельницу за горло и держать так до тех пор, пока она не отдаст ему ребенка, да еще и не приплатит за это. Впрочем, он просто так выглядел; вел он себя совершенно иначе.
– Вы матушка настоятельница? – уточнил Андрей.
– Никому при дворе нет никакого дела до этих детей. Никому в целом мире нет до них никакого дела. Если бы кого-то интересовала их судьба, нашего приюта просто не было бы.
– Но ведь некий монах-доминиканец заинтересовался судьбой одного ребенка.
Женщина по ту сторону двери замолчала на некоторое время.
– Вы здесь по его просьбе? – спросила она наконец.
– Это печать верховного судьи Лобковича, а вовсе не Доминика из Калароги.
Молчание длилось так долго, что его можно было счесть знаком как облегчения, так и неодобрения. Не будь этих суровых птичьих глаз, наблюдавших за ним, можно было бы решить, что по ту сторону двери вообще никого нет. Андрей постарался не считать удары своего сердца.
– Я пришел сюда, чтобы забрать ребенка Иоланты Мельники и отдать его матери. Я гарантирую, что ребенок будет воспитываться в истинной католической вере, окруженный любовью и заботой, и…
– Имя, – приказал голос.
– Что?
– Тебе известно имя этого ребенка?
– Его зовут Вацлав.
Снова воцарилось молчание; оно было таким долгим, что сердце Андрея замедлило свой стук, а ноги задрожали.
– Нет, – наконец заявил голос. – Нет. Мы дали ему имя Двенадцатое Ноября.
Андрей растерянно заморгал.
– Его настоящее имя не было нам известно. Никто его нам не сообщал. Я узнала его только от отца Ксавье.
– Да, – с трудом произнес Андрей. У него неожиданно заболело горло. – Как бы там ни было, я ей этого не скажу. Все это теперь в прошлом.
Матушка настоятельница фыркнула. Но это прозвучало не презрительно, а разочарованно.
– Ничего-то ты не знаешь, – вздохнула она.
– Я знаю, что мы с Иолантой…
– Он умер.
– …любим друг друга, и я больше не позволю, чтобы кто-то…
– Он умер. Ребенок умер.
– …шантажировал ее тем, что не отдаст ей ребенка, и ради его здоровья она… – Голос Андрея замер. – Что вы сказали?
– Он умер, – прошептала настоятельница. – Вацлав. Двенадцатое Ноября. Как бы ты его ни называл. Он был уже мертв, когда здесь появился доминиканец.