– Я поеду через Вену. У меня там есть связи, вплоть до Праги: таким образом я смогу получить картину сложившейся там ситуации заранее.
– Связи, оставшиеся с прежних времен, когда вы служили при дворе кайзера? – язвительно поинтересовался кардинал Мадруццо.
– Еще раньше, до прежней моей службы в Мадриде, ваше преосвященство, – пояснил отец Ксавье, не моргнув глазом.
– Ну что ж, пожалуй, это все, отец Ксавье, – сказал кардинал де Гаэте.
Отец Ксавье встал, а затем сделал то, что запланировал в тот самый момент, когда в его члены вернулось тепло, – преклонил колени перед кардиналом де Гаэте и протянул к нему сложенные руки:
– Благословите меня, ваше преосвященство, дабы я смог успешно выполнить это задание.
Старый кардинал помедлил мгновение и взял ладони отца Ксавье в свои. У отца Ксавье возникло такое ощущение, будто к нему прикоснулась ледяная кожа мертвеца. Он посмотрел в глаза кардинала и не отводил взгляда достаточно долго, чтобы заметить в них смятение и неуверенность. Затем склонил голову.
– Идите с Богом, отец Ксавье, – напутствовал кардинал де Гаэте.
1591: Вход в преисподнюю
Требуется лишь начать, а остальное свершится само.
1
Никлас Вигант и его жена поссорились. На этот раз не из-за пустяка: речь шла о многолетнем, глубоко укоренившемся конфликте, который никогда, с самого своего начала, не заканчивался миром; в лучшем случае возникали периоды перемирия. И сегодня он также не закончился, а лишь был перенесен на позднее время – на вечер, на завтра, на послезавтра, на тот момент, когда случится опять что-то, что откроет рану, из которой и вырос этот конфликт. Все это отец Ксавье понял в одно мгновение, когда прислужница провела его в большую залу на верхнем этаже дома Вигантов. Он не знал, что послужило причиной ссоры; однако подозревал, что душевная рана хозяйки дома значительно больше и глубже, чем у хозяина, и что последний никогда не поймет, почему все его усилия помириться оказываются бесполезными. Кто-то был убежден, что его обманули и растоптали его чувства. «На небесах нет такой ярости, какая могла бы сравниться с любовью, превратившейся в ненависть, – подумал отец Ксавье, – а в аду – такой злобы, на какую способна обманутая женщина».
Он никогда еще не видел Терезии Вигант и сейчас рассматривал ее с таким вниманием, какое выпадало на долю всех тех, в ком он чувствовал способность стать рычагом, который он, отец Ксавье, мог бы использовать в нужный момент. Никлас Вигант изменился: его лицо за пятнадцать лет, минувших с их последней встречи, покрылось морщинами и осунулось; живот стал выпирать заметнее; седых волос теперь было больше, чем черных. С изумлением отец Ксавье понял, что перед ним уже не тот человек, с которым он в свое время наладил цепь снабжения, где в выигрыше оставались все: якобы тщательно отобранные испанские поставщики, выступающий от их имени немецкий торговец, архиепископ Мадрида, его брат… И теперь, глядя на стоящего перед ним человека, отец Ксавье понял, что дважды подумал бы, прежде чем организовывать с ним продажу воды в пустыне.
– С вами хочет говорить какой-то доминиканский монах, господин, – объявила служанка.
Никлас Вигант обернулся. Сначала он смотрел перед собой, прищурившись. Затем его глаза широко распахнулись. Он заторопился к гостю с раскрытыми объятиями, но неожиданно остановился и уронил руки.
– Не может этого быть, – воскликнул он. – Отец Ксавье? Не верю своим глазам! Сколько лет, сколько зим! И нисколечки не постарели, клянусь! Бог ты мой, что привело вас к нам в Вену? Давно приехали? – Никлас Вигант снова раскрыл объятия, чтобы, как встарь, похлопать отца Ксавье по спине, а затем, обмениваясь рукопожатием, с такой силой сжать ему руку, чтобы на запястье проступили жилы, но в последний момент испугался своего порыва. Руки его бессильно упали. – Вы выглядите таким… достойным человеком. К тому же на вас опять эта черно-белая сутана, как и прежде.
Отец Ксавье положил конец неловкой ситуации, заведя руки за спину и склонив голову.