– У меня есть один деловой партнер по имени Себастьян Вилфинг, – ответил Никлас Вигант. – Одновременно он и мой лучший друг. Его старшему сыну семнадцать лет; мы с Себастьяном решили, что объявим о помолвке наших детей сразу после окончания поста.
– О Господи, – произнесла фигура в дверях.
Никлас Вигант резко обернулся. Отец Ксавье сыграл безукоризненную пантомиму полнейшего изумления.
– Агнесс, – запинаясь, пробормотал Никлас.
– Боже мой, отец, – простонала Агнесс, – Боже мой, боже мой, боже мой!!!
Она резко развернулась и бросилась по коридору прочь. Никлас Вигант еле держался на ногах.
– Агнесс! – закричал он. Он кинулся вслед за девушкой. – Агнесс, дитя мое, подожди! И долго ты уже… и давно ты уже?… – В его голосе, доносившемся из узкого прохода, слышались истерические нотки.
Минуту отец Ксавье молча стоял в опустевшей комнате. «Вот так история, друг мой, – подумал он. – И я верю каждому твоему слову, начиная с ужасных описаний условий в сиротских приютах и заканчивая твоими многочисленными попытками набраться мужества, забрать из приюта ребенка и усыновить его. Ты солгал мне лишь в одном: этого ребенка ты нашел не в сиротском приюте в Вене. Не знаю, откуда именно ты его привез, и не знаю, почему ты солгал мне, но я возьму эту ложь на заметку».
Приняв решение, он тоже вышел из дома, чтобы догнать своего старинного партнера еще со времен Мадрида и помешать ему вовремя настичь свою приемную дочь и объясниться с ней, пока трещина между всеми обитателями дома Вигантов не превратилась в пропасть. Спускаясь по лестнице, отец Ксавье улыбался.
2
Агнесс пришла в себя только тогда, когда ноги отказались ей повиноваться, и свалилась на землю, как тряпичная кукла. Она так отчаянно хватала ртом воздух, что перед глазами у нее поплыли красные круги и возникло ощущение, что еще мгновение – и она задохнется. Снова и снова она вспоминала, почему сбежала. Шум в ушах сходил на нет, и она снова услышала голоса: «…что ваша дочь Агнесс на самом деле вовсе не ваша дочь. – В прямом смысле не моя. – И вы никогда ей об этом не говорили? – Из отвращения к ребенку и его происхождению…» Ее снова охватил ужас, но сил на бегство уже не осталось. Она понимала, что слова эти не могли оказаться ни злой шуткой, поскольку ее отец никогда так не шутил, ни ложью, так как не было никакой причины для того, чтобы выдумывать эту историю. Значит, это правда, значит, ее отец вовсе не ее отец, а ее мать вовсе не ее мать и вся ее жизнь – просто глупая комедия, в которой она, сама того не зная, играла ведущую роль. Агнесс не могла сказать, что во всей этой ситуации причиняло самую сильную боль: рассказ сам по себе; быстрота, с которой она поверила ему; то обстоятельство, что история полностью объясняла не всегда обычное поведение, редкие косые взгляды и не договоренные до конца фразы ее матери; осознание того, что правду узнал абсолютно чужой человек, в то время как саму Агнесс постоянно кормили сказками, или просто тот факт, что слова эти были произнесены человеком, к которому она испытывала абсолютную, чистую, невинную любовь и за чью нравственную чистоту она готова была поручиться, даже стоя на костре, – ее отцом. Целых восемнадцать лет он лгал ей.
Агнесс начала плакать и никак не могла остановиться. Она съежилась и закрыла лицо ладонями. В то время как мозг горел от воспоминаний о незнакомце, стоявшем в комнате, как невидимый горящий факел презрения и злобы, а в душе поднималась смесь разочарования, гнева и скорби, ее боль изливалась слезами в пыль на мостовой.
Агнесс Вигант только что убили, и все же она оставалась живой. Агнесс Вигант только что потеряла семью, и все же у нее были отец и мать. Агнесс Вигант только что обнаружила, что она ничто и даже меньше, чем ничто, меньше ничтожнейшего из ничтожных прислужников в ее доме, которые, даже не обладая ничем, обладали знанием о собственном происхождении.
Плечи ее тряслись от рыданий, и от этого содрогалось все ее тело. Она неожиданно ощутила себя одиноким листком, опадающим на землю с дерева. Она была им и еще многим другим, разрывающим сердце и сжимающим душу, заставляющим ее выть, как волчонок. Но одновременно она была лишь ребенком, неожиданно понявшим, что он один-одинешенек в целом лесу, и не решающимся хоть раз позвать на помощь, осознавая, что никто его не услышит.