Птицы налетели первыми.
Аквила прошла по дуге, я увеличил зону поражения за счет энергии Кодекса до нескольких десятков метров. Шесть тел разлетелись кусками, ещё трое сгорели в синем потоке. Остальные отвернули, а с ветвей уже спрыгивали божественные слуги.
— Нет, ребята, — сказал я, опускаясь на широкий корень. — Местных этой хренью напугаете. Я уже видел, как вы работаете.
Корень под ногами раскрыл пасти. Синяя сила вошла в древесину раньше, чем зубцы сомкнулись.
— Считайте меня плохим человеком, — продолжил я, вгоняя Аквилу в кору. — Развитие вам запрещаю.
Энергия из Океана Душ ударила через клинок.
Синий свет пошёл по корню, выжигая заражённую основу. Чёрная жижа вспухла и полетела клочьями. Поле вокруг меня провалилось, будто из него выдернули опору.
Черносерд заревел.
Дерево могло существовать только внутри собственной заразы. Я начал отнимать у него эту территорию.
Вот почему даже тёмные боги старались не связываться с тёмными друидами. Их зараза не разбирала союзных договоров: задержался рядом — стал удобрением. Очень специфические ребята.
Однако даже так я понимал, что легко не будет… Впрочем, Черносерду тоже… Ох не тот мир выбрал этот дружочек для проживания, точно не тот…
Главное, блин, чтобы Анна не узнала, сколько стоит его древесина после того, как древо умирает… А то я забирать её не собираюсь… Но цена там такая, что даже для меня она существенная…
Ладно… Попробуем рискнуть и что-то придумать после.… А вдруг и получится…
Глава 16
Российская Империя
Под крепостью рода Вяземских
Когда-то Черносерд был богом.
А ещё раньше, до бога, он был человеком, который умел разговаривать с корнями, и корни ему отвечали. Потом к нему пришли другие люди, встали на колени и начали просить, и он давал, а они приносили ему сердца, тёплые, ещё бьющиеся, и в каждом сердце сидела Тьма, которую они успевали туда впустить, и это было вкусно… Так продолжалось очень долго, а потом случилось что-то, чего он не помнил. Помнил только конец: дерево съело и бога, и людей, до последнего, и стало одним.
Впрочем, и это он помнил плохо. Это помнила кора. Память старой коры была глухая и тяжёлая, как камень, и доставать оттуда что-то целиком не получалось, получалось только доставать куски.
Гораздо лучше он помнил другое: как его сюда положили.
Именно положили, как кладут вещь. Кто-то или что-то очень сильное затолкало его в узкую каменную дыру глубоко под землёй, придавило сверху и заставило замолчать. Убить его было бы проще, но его не убили. Ему просто не дали расти: корни упёрлись в камень, побеги остались под корой, земля не кормила, и был только сон, вязкий и принудительный, и на дне этого сна маленький горячий островок злости, которая за всё это время так и не остыла.
Кто это сделал и зачем, он не помнил. Но одна мысль в старой коре всё-таки застряла, и от неё было неуютно: его… приберегли. Как берегут припасы или оружие. Кому и на какой случай, он не понимал до конца, а додумать не успевал: сон каждый раз накрывал раньше.
Сегодня сон кончился, потому что ему приказали проснуться.
Приказ пришёл сверху, короткий и очень уверенный, тем самым голосом, которым разговаривают с вещами. И Черносерд проснулся, ведь ослушаться он не мог. Зато мог быть недовольным. Он был недоволен уже тогда, в первую секунду, ещё в темноте, ещё не понимая где он и сколько лет прошло: ведь его разбудили как инструмент, а инструментом он себя не считал.
А потом ему дали еду, и недовольство слегка отступило.
Кто-то очень добрый подсунул ему прямо в корни сразу несколько сердец, и сердца эти были нечеловеческие. Тьма в них была старая, густая и выдержанная веками, такую он ел ещё богом. Он потянулся, взял, и по корням пошло тепло, какого не было очень давно. Он взял ещё. За сердцами пошли те, кто эти сердца принёс, только рангом ниже: слуги, звери, что-то мелкое и злое, что копошилось у корней и не успело отползти. Он ел всё. Никто наверху не считал, сколько именно, а сам он считать не умел, он умел только расти, поэтому ел, пока давали, и с каждым куском становился крупнее, злее и понятливее.
Понятливее, потому что вместе с едой в него лили ещё и память. Чужую, человеческую, того, кто когда-то возился с ним и с этой пещерой… С памятью приходили слова. Много слов, которых он раньше не знал, а сейчас брал и складывал куда-то под кору: «мир», «печать», «фермы», «крепость», «Охотник»…
Слово «Охотник» ему не понравилось сразу, но думать про слова было некогда, потому что дальше он почувствовал наверху еду. Тёплую, живую, много, прямо над собой, прямо за каменным потолком. Она стояла кучно и пахла страхом, а страх это лучшая приправа к живому, любой из его учеников это знал. Черносерд потянулся вверх со всей радостью только что проснувшегося и очень голодного существа, пустил корни в старую кладку, нащупал пустоты, коридоры, тёплые пятна…