И в этот момент через камень прошла Тень.
Она прошла как нож через масло, вообще без усилия, забрала всё, что было тёплым, и ушла. Без борьбы и без звука. Только что наверху была полная крепость еды, а через мгновение остались одни стены, и корни Черносерда, добравшись до подвалов, наткнулись на пустой холодный камень.
Вот тогда он и разозлился по-настоящему.
Это было очень человеческое чувство, старое, ещё с тех времён, когда он был человеком: у него из-под носа украли то, что уже считалось его. Просто украли, и обидно было именно от от этого. Черносерд заскрипел всей древесиной, обломал в темноте несколько собственных мелких корней и решил, что ждать разрешения сверху и следующей порции с чужой руки он больше не будет. Наверху были ещё враги. Он их чуял через камень: железные тела в воздухе, много, с огнём внутри, и все они шли сюда, к нему, к горе, под которой он лежал.
И тогда он взял всё, что успел съесть, всю чёрную старую силу, которую в него влили за это короткое утро, и потратил разом, на рост.
Гора треснула…
Он шёл вверх сквозь камень, ломая фундамент, подвалы, стены, ломая старую крепость, которую кто-то поставил на нём как крышку, и с каждым рывком выигрывал у камня ещё десяток метров. Корни разошлись в стороны, толстые, тяжёлые, и там, где они касались земли, земля начинала жить по его правилам: чернела, набухала, выпускала зубастые побеги. Он вырвался наверх, встряхнулся, поднял крону выше обломков и увидел небо.
Небо ему тоже не понравилось. По небу к нему шли те самые железные тела, а на собственных ветвях сидели восемь чужих. Он знал, что это они его разбудили и кормили, знал, что они сейчас лили в него память и что-то ещё, горячее и злое, называя это «эмоциями». Он терпел, потому что кормили. Терпел и запоминал.
А потом сверху упал синий.
Черносерд узнал его раньше, чем увидел, потому что узнавать ему было чем. Мало кто в этой Вселенной знал такую простую вещь: Черносерд один. Один на всё Мироздание, сколько бы деревьев ни росло в разных мирах под этим именем. Тел могло быть много, каждое сидело в своей земле, ело своё и росло само по себе, но память у них была общая, как одна кровь у одного тела, сколько бы рук у него ни было. И вот эта общая память помнила Охотников очень хорошо. Она помнила, сколько тел ему подрезали под корень, помнила каждое, помнила синий огонь и помнила, что после этого огня земля становится чистой, то есть мёртвой для него навсегда.
А ещё раньше него синего узнали восемь на кроне.
Их страх пришёл в него по тем же каналам, по которым они лили эмоции, только теперь они лили не по своей воле. Страх был густой, старый, божественный, и Черносерд глотал его вместе со всем остальным. Так что первым сильным чувством в новорождённом разуме стал чужой ужас перед одним человеком.
Но у страха вкус силы. Тот, кого боятся все восемь на кроне, должен быть вкуснее всех восьмерых разом.
Синий упал на его корень, и корень отозвался болью, глубокой и неприятной, ничего общего с той, которую Черносерд терпел всё утро, ломая камень. Он раскрыл под ногами синего пасти, но синий уже вогнал в кору клинок, и по древесине пошёл огонь, от которого зараза не горела, а переставала быть. Кусок поля вокруг синего вывалился из-под Черносерда, будто у него отняли часть его самого, и на этом месте осталась голая мёртвая земля, в которую он больше не мог войти.
Черносерд закричал.
Крик прошёл через камень, воздух и железо, ударил по всем, кто был рядом, и наверху, на железных телах, что-то попадало. Легче не стало. Синий даже не поднял головы. Он стоял на корне, держал клинок и говорил что-то лениво, без всякого страха, а поле вокруг него продолжало проваливаться, метр за метром, и каждый метр был метром живой земли, которая уже была его, Черносерда, и прямо сейчас… переставала быть.
И вот тут, между болью и страхом, в новом разуме родилась первая по-настоящему собственная мысль.
Он потянулся к синему тем, чем ел, и попробовал.
Внутри синего было… много. Чего именно «много», Черносерд пока не мог понять, но конкретно это его радовало. Настолько много, что Черносерд не сразу поверил. А потом он понял. В одном теле, за одной кожей, лежало столько душ, сколько не давала целая ферма за века, и все они были живые, горячие и чужие. Океан, слово нашлось само, откуда-то из чужой памяти, и подошло точно.