Он на неё даже не посмотрел. Просто стряхнул, как муху.
Охренели, если честно, все. Флот, который стоял в стороне и вежливо наблюдал, — я это знал, потому что телефон в моей руке издал звук, который у Лизы обычно означает «Александр, мы потом поговорим». Волк, который ко всему привык, но розовый дождь над горой видел впервые и теперь смотрел на блёстку, что снял с собственно лысины с некоторым недоверием. Бухич, который на моих глазах взял бутылку обратно в руку и сказал только: «Ну, за Кренделя!». Шнырька, который снова проявился у меня на плече и на всякий случай вцепился мне в волосы.
Но больше всех, конечно, охренело дерево!
И вот это я почувствовал во всех подробностях, ко мне прилетело чужое чувство, совершенно ясное. Дерево не понимало, что это было. Оно с утра проснулось, поело, выросло, увидело солнце, увидело меня и уже примерно решило, как будет жить дальше. А потом сверху прилетели ракеты, полтела перестало быть телом, и в свежем, сегодняшнем разуме размером с гору висел один большой немой вопрос: ЭТО ЧТО ВООБЩЕ БЫЛО?
Я его прекрасно понимал. Я это чувство сам испытывал раз в неделю минимум с тех пор, как взял Кренделя на службу.
— Хорошо ему зашло, — с уважением сказал Дорничев, глядя на догорающую половину кроны.
— Не то слово, — согласился я. — Прямо в душу.
А потом дерево вспомнило про еду.
Семеро на кроне вообще-то держались молодцом. Пока шли ракеты, они дрались, честно и зло: чешуйчатый, самый крупный, поставил над кроной какой-то тёмный купол и держал первую волну на себе, двое в человеческом облике лупили по «Левиафанам» и даже что-то там задели, остальные били в нашу сторону, и щиты у ребят пару раз просели всерьёз. Они защищали своё дерево, свою батарею, свою будущую ферму. Они всерьёз думали, что оно за них.
Что что-то пошло не так первым понял чешуйчатый.
Наверное, потому, что был ближе всех к стволу. Кора под ним пошла волной, вокруг ног сомкнулась и потянула внутрь, он рванулся, ударил вниз чем-то чёрным, но кора уже была выше головы, а из-под коры, как я с утра убедился, у них не бьётся. Он заорал, и остальные шестеро обернулись и увидели.
Дальше пошла очень короткая и очень некрасивая история о том, как ужин пытается сбежать со стола. Кто-то из богов прыгнул с ветки, и его поймали в воздухе побегами. Кто-то попытался вскрыть себе грудь и уйти по якорю к Скульптору, но не успел, кора вокруг него сомкнулась раньше. Один, самый умный, ударил не по дереву, а по мне: понял, видимо, что если Охотника снять, дерево отвлечётся. Дерево не отвлеклось, оно кушало. Оно потеряло полтела и восполняло потерю самым простым способом, единственным, который знало: ело то, что рядом и что вкусно и питательно. А вкуснее старых тёмных богов у него на кроне ничего не было.
Очень скоро на ветвях не осталось никого. Только семь свежих наростов на коре и одно очень сытое, очень злое, наполовину сгоревшее дерево, которое перестало орать и стало молча, деловито отращивать потерянное.
— Ну что, — сказал я, убрал наконец телефон и перехватил Аквилу поудобнее. — Оно нажралось, оно сейчас без хозяев, и оно уже второй раз за утро потратило всё, что было. Другого момента не будет. Волк!
— Слушаю, брат!
— Работаем. По корням, к стволу, к сердцевине. Кто последний, тот поц!
Шнырька поднялся воздух, повисел, оценил обстановку и молча ушёл в Тень. Правильно. Не его формат.
— Жечь? — с надеждой спросил Бухич.
— Жги, — разрешил я и тут же, потому что не мог иначе, добавил: — Только аккуратно! Древесина, между прочим, дорогая.
Бухич глянул на меня как на человека, который в горящем доме напоминает про обои. Ничего не сказал. Просто пошёл к ближайшему корню, и корень загорелся раньше, чем он до него дошёл.
НУ, а дальше было мясо.
Никаких хитростей, никаких планов, никаких «а вот если зайти с той стороны». Мы просто пошли на дерево — все, кто был на склоне, и делали то, что умели. Волк со своей десяткой шёл клином по левому корню, рубил побеги, вгонял в древесину артефактные заряды один за другим, и когда я один раз оглянулся, все десять были на ногах, а Бурбулис ещё и матерился в голос, что было хорошим признаком. Бухич просто жёг: корни, ветви, слуг, всё, что было чёрным и шевелилось, и от его огня зараза уходила паром вместе с древесиной, шипя, как сало на сковородке. Древесину было жалко, но я молчал.
Ликвидатор не дрался вообще. Он стоял на месте, чуть выше нас по склону, с закрытыми глазами, и работал там, куда мы не доставали, внизу, в линиях. Я чувствовал, как он находит корни, дошедшие до планеты, по одному, и по одному отрезает их от потока, аккуратно, как ниточку, чтобы ни одна линия не порвалась. Он делал это спокойно и без спешки, и дерево, которое до этого росло, теперь только пыталось удержать свою массу.