Полная ему противоположность – Прохор. Этот пес и цветом был не похож (серый с проседью) и нравом. Большую часть дня Прохора держали на цепи, он неистово гавкал на все проезжающие мимо машины и даже сейчас, невзирая на чины, стал рваться с цепи и лаять на машину Тараса Александровича. Прогуливали его только в будние дни и только ближе к полуночи, когда не было риска встретить кого-нибудь. Однажды Прохор напал на зазевавшегося таджика и здорово потрепал его ватник. Таджики с тех пор ночью на улицы поселка не выходили – даже по нужде. Между собой они называли пса Шайтаном.
– Алексей здесь? – спросил Тарас Александрович.
– Здесь, – хором ответили охранники.
Тарас Александрович удовлетворенно кивнул и поднял стекло. Машина въехала на территорию поселка и направилась в сторону Штаба. Охранники закрыли ворота и вернулись в тепло своей каморки. Прохор еще некоторое время лаял, после чего и он успокоился.
Алексей что-то писал в хозяйственном журнале при тусклом свете настольной лампы. Подъехавшая к избе машина полоснула фарами по окнам. Алексей тут же подскочил и, вытянув перед собой руки, будто хлеб с солью нес, бросился встречать своего благодетеля.
– Хорошо, что дождался, – Тарас Александрович пожал руку, после чего снял свою басмаческую лохматую шапку, обтер ладонью массивную лысину.
– Ну, что вы, – жирное лицо Алексея расплылось в подобострастной улыбке, – как же я мог уехать…
Алексей угодливо засуетился, выхватил шапку, помог снять полушубок, после чего аккуратно положил все эти тяжелые и холодные меха на потертый кожаный диван.
– Чаю хотите? Свежий.
Тарас Александрович сел на стул, на котором только что сидел Алексей, вынул из кармана сигареты, бросил пачку на стол. От него пахло зимней свежестью и табаком. Было видно, что в любом месте – будь то зал ресторана или тесный барак, он всегда чувствует себя хозяином.
– От чая не откажусь. Под вечер стало холодать.
– Да, подмораживает. А вчера было тепло, снега навалило. Сегодня всеми силами расчищали, да так все и не расчистили. Снег схватился настом, лопаты гнутся. Сюда бы небольшой трактор на сезон арендовать не помешало бы.
– Трактор здесь уже не понадобится, – Тарас Александрович сделал паузу и добавил с каким-то скверным смыслом. – Скоро сворачиваем Барханы.
Алексей остановился на полпути с полным чайником.
– Как сворачиваем?
Тарас Александрович закурил от зажигалки.
Он сидел вполоборота. Свет настольной лампы выхватывал только одну половину его лица. В дыму сигареты левый глаз сощурился, ноздри раздулись. Образ его – лишь на одно мгновение – показался Алексею непривычно зловещим. Еще никогда он не видел лицо своего благодетеля в таком страшном ракурсе. Оно бывало хмурым, бывало даже злым, но зловещим, вызывающим страх – никогда.
– Куда сворачиваем? – почти шепотом переспросил Алексей.
– Вот для этого я и приехал, – Тарас Александрович повернул голову, и все лицо его теперь было на свету и ничего зловещего в нем уже не было. – Надо серьезно поговорить, Алеша, пока никто нам не мешает. Наступают такие времена, когда требуются решительность и надежность… Твоя надежность и моя решительность.
– Что случилось?
– Да ты чаю сначала налей.
У Алексея затряслись руки, когда он наклонял чайник хоботком к чашке – то ли от тяжести, то ли от волнения.
«Интрига», – Снеговик потянул морковкой быстро холодеющий вечерний воздух.
Цель была ясна. Довольно быстро. Частенько бывало, что цель определялась только спустя неделю. Как правило, опасность имела два вида – либо природная катастрофа, либо интрига. Снеговик предпочитал интриги. Во-первых, они были интереснее, потому что являлись продуктом человеческой хитрости и требовали аналитики, а во-вторых, по своей разрушающей силе интриги уступали катастрофам и приносили меньше жертв…
За эти два неполных дня своего существования Снеговик почти не видел людей. Они сидели по своим домам и смотрели сериалы. Иногда мимо детской площадки проходили таджики. Поначалу они с любопытством глядели на него, переговаривались друг с другом, улыбаясь. Но потом и они перестали обращать на Снеговика внимание.
Дважды появлялся Юлий Васильевич Горский (бывший чиновник, как он сам про себя говорил). Он останавливался и несколько секунд смотрел Снеговику прямо в картофелины, потом вздыхал о прежней жизни, в которой не было лицемерия, и продолжал свой медленный моцион.