Теперь мы сидели друг напротив друга в одинаковых позах.
До этого мгновения на всех занятиях я не позволяла себе смотреть в глаза наставнику, если он меня о чем-то впрямую не спрашивал, тщательно соблюдая все внешние приметы робости и покорности, принятые в Зимнем Городе и которые многие считают устаревшими. Чтобы не пугать наставника понапрасну, раз от него и так тянет страхом. Многие мужчины очень неуверенно себя чувствуют, если в разговоре смотришь им в глаза, а не на башмаки. А мне несложно соблюдать правила подчинения, если собеседнику так легче. Нужно еще постараться, чтобы ведьма заговорила с человеком, как с равным.
Меня трясло мелкой дрожью от волнения: ведьма разогревалась. Барабаны сердца грохотали, как никогда в жизни, реки крови, вспенясь, бешено неслись по жилам.
Наставник был спокоен и доволен: он видел, как меня неподдельно трясет от ярости. Он считал, что я позволила чувствам взять верх над рассудком, ведь у меня не было "Расширенного Сознания", как у него.
Но дело в том, что ведьма может быть испуганной, взбешенной, вымотанной, растерянной, совершенно любой — но при этом часть ее сознания остается холодной, расчетливой и наблюдает за происходящим словно бы со стороны. И запоминает, прячет интересное в ведьмины кладовые.
Все, кто были вокруг, почувствовали напряжение, замерли. Девушка наставника была спокойна, как простокваша. Я для нее была пустым местом. Это было странно. Я действительно была для нее пустым местом, потому что мы никаким образом не сталкивались, не были соперницами в борьбе за счастье греть постель наставника. Женщины это чувствуют без слов. А ведь по мнению человека в черных одеждах мы были непримиримыми соперницами, более того, сегодня он собрался растянуть мне душу от макушки до пяток и вынуть оттуда чувство мести, которое я, напрочь отвергнутая, затаила по отношению и к нему, и к его избраннице. Сейчас, по его расчетам, я должна каким-то образом предъявить на него свои права — любая женщина, ведьма она или не ведьма, была бы напряжена в этот момент, ведь ее любимому угрожает опасность. Нечеловеческое спокойствие девушки говорило о том, что она все прекрасно знает. Более того, она знает, что будет дальше.
Это было крайне интересно. Крайне.
— Говорите, я вас внимательно слушаю, — спокойно и важно сказал наставник.
Прерывающимся, дрожащим голосом я начала:
— В жизни я повидала много людей. И должна сказать вам, наставник, что люди идут только за тем человеком, у кого слова не расходятся с делами. Ринпоче валится на мелочах. Если вы говорите, что вставать нужно с рассветом, а ложиться на закате — не работайте по ночам. Если работаете по ночам, не учите других, что вставать они должны на рассвете, а ложиться на закате.
Это были безобидные с виду слова.
И их менее всего ожидал услышать наставник.
— Какое вам дело до того, когда я ложусь? — громыхнул он. — Вы-то откуда знаете, когда я ложусь, а когда я встаю? Вы следите за мной?
Он соображал медленно. И совершенно не помнил, что сам рассказал нам о том, что рисует по ночам картины.
Я не собиралась выводить его на чистую воду — я просто рассказала ему правду, которую он не знал. Люди идут только за тем, у кого слова не расходятся с делами. Это и есть самый секретный из секретных ключей, которые от него утаили его загадочные Духовные Учителя. Более того, они ему наврали, откровенно и целенаправленно наврали, сказав, что для наставника правила не писаны. А он поверил, потому что в это приятно верить. Как приятно верить в особые знания для посвященных, в особые силы для избранных. А настоящие знания — просты. И незамысловаты. Вот только выполнять их трудно, иногда невыносимо трудно, но только этот путь не заведет тебя в болота и трясины: не учи другого тому, что не делаешь сам. И будет тебе счастье.
— Записка от вас из-за Реки пришла в полночь, — напомнила я ему. — Я в это время не сплю.
— Зато я сплю! И попросил жену отослать, она у меня подолгу засиживается ночами.
Наставник приосанился. Он сумел и отбить лихо, и подвести разговор к тому, ради чего он и устроил здесь представление.
Заигравшись в наставника, человек в черных одеждах даже не понял, что оправдывается.
Мы-то с ним знали, что он врет. И он чувствовал, что мне было глубоко плевать, когда он спит, когда он не спит. Это он сам себе теперь должен ответить на вопрос, почему он кто угодно, только не ринпоче. Это были его беды, не мои. Я поздно ложусь, поздно встаю и не утверждаю на каждом углу, что именно так должны поступать все остальные люди. Мне удобно так, кому-то по другому.