Я осторожно взяла сжатую руку Максима и тоже закрыла глаза.
А потом осознанно провалилась в темную воронку времен, утягивая за собой и камень, и мужчину.
Быть проводником собственного дара — еще один эксперимент, который мы с ним осваивали после обмена. На другом маге, без дара следопыта, это не сработало бы. Но нам с Арсенским удавалось таким образом время от времени прорабатывать новые навыки.
В ускоренном режиме, как он и любил.
Я полностью погрузилась в свои ощущения, чувствуя, и не чувствуя Максима рядом с собой, и вздрогнула.
Окатило волной жара. Перед глазами заплясали огненные всполохи и заметались какие-то тени.
Запахло паленой… плотью?
Дым будто ворвался не просто в мою картинку, а мне в голову и наполнил серыми клубами мысли, которые тут же сделались неповоротливыми и легкими.
Захотелось закашляться.
И тогда я осторожно ослабила поток дара и вынырнула в реальность, глядя на мужчину.
Максим моментально открыл глаза.
— Пожар?
— Ага. Понравилось?
— Не очень.
— Понимаю. Не лучший вариант для тренировок, но… Знаешь, странно. Я ведь специально не смотрела этот след, но согласно списку и анализатору, он не бывал в огне. Может перепутала что-то в хранилище…Ну да ладно. Попробуешь снова сам?
Максим с неудовольствием посмотрел на неприятный осколок и кивнул.
А я приготовилась его страховать, все еще пребывая в недоумении.
Влада звонко расхохоталась над какой-то шуткой одного из студентов — их здесь было столько, что имен он запомнить не мог, кроме Никитиной Светы, которая, кстати, весьма робела от его присутствия — и Арсенский невольно залюбовался своей женщиной.
Ладная, гладкая, загорелая, с небрежно заколотыми волосами, просоленными морем. Она одуряюще пахла и одуряюще хохотала, и ему ужасно хотелось утащить ее в какую-нибудь нору и оставить в собственном пользовании.
Чтобы был только он.
Но он понимал неуместность ревности и собственнических чувств. Тем более, что она и так практически не отходила от него сутки, забросив все лагерные дела.
А ее это не слишком устраивало. Так что приходилось сидеть чуть ли не в нескольких метрах, напротив, борясь со своими желаниями.
Его очень умная и целеустремленная женщина.
Почти жена.
Он довольно улыбнулся, глядя, как в свете костра переливается кольцо на безымянном пальце, когда девушка перебирала струны гитары. Украшение мало кто заметил — но Никита, конечно, не преминул многозначительно закатить глаза. Хотя прекрасно знал о его планах. А вот Владимир цепко прошелся по кольцу, потом по Максу, и даже пошутил непринужденно по этому поводу, но Арсенский видел — что-то в этой ситуации тому не понравилось.
Неужели имел все-таки виды на Владу?
Или просто вдруг сделался неприятен Максим? Пока он играл роль "просто друга", его отчаянный оптимист и балагур окутывал, как и всех, совершенно неуемной энергией. А стоило Арсенскому стать ближе Владе как он сразу лишится этих "привилегий".
Мужчина усмехнулся.
Да и не надо. Пеньковский ему тоже не нравился. Его звериная интуиция просто вопила, что тот неоднозначно относится к его невесте. И Максим был вынужден усмирять свои эмоции — ведь это лишь ревность, не так ли?
Мягким голосом Влада мурлыкала какую-то песню, а потом гитару взял ее друг и весело, задорно и замечательным голосом начал петь походные песни, которые узнавало даже новое поколение.
Влада искренне веселилась и прижималась время от времени к руке Пеньковского, и Максим начал заводиться. Вот не может она не льнуть так? Или хотя бы с меньшим восторгом подпевать ему?
Девушка неожиданно повернулась и посмотрела ему прямо в глаза.
А потом мягко улыбнулась и покачала головой.
Фу ты ну ты. Конечно, эмпатия на него у Влады осталась в полной мере. Он постарался принять независимый вид и встал, намереваясь покурить в стороне. И скорее почувствовал, чем увидел, что она тоже поднялась одним гибким движением.
— Отелло, — прошептала и прижалась всем своим телом, когда они отошли.
— Не в этом дело. Он не так прост как кажется, — пробурчал Максим, — и вот я думаю…
— Тш-ш, — она тоже прикурила сигарету и посмотрела на него чуть прищурившись на мужчину. — Конечно не прост. Балагур и весельчак — это его верхняя уютная шкура. Но…это не просто человек моего прошлого. Он часть моей семьи. И тебе придется это принять.
— Ты слишком им дорожишь.
— По-другому и не возможно. Он пришел ко мне в палату, когда я лежала с перебитым позвоночником, парализованными ногами, ранами по всему телу… и огромной дырой в душе. И взялся за мной ухаживать. Как сиделка, понимаешь? Я только когда выросла осознала, что именно он делал. Не судно таскал, не слезы вытирал, а приходил в палату почти каждый день, снимал эту свою уютную добрую шкуру и укутывал меня в нее. И сквозь нее я почти не чувствовала боли от физиотерапетических процедур, от болезненных капельниц, от выворачивающих магических процедур. Он не лез ко мне в душу, как психологи, но именно благодаря этой планомерной, не унижающей заботе я в какой-то момент поняла, что дыра немного затянулась. И тогда Пеня стал таскать меня на раскопки. Прям в инвалидном кресле. Усаживал рядом и рассказывал что и как делает — я и раньше это видела, но то была игра, мне интересно было в детстве именно погружение в прошлое. А он начал меня учить. И эти новые знания постепенно вытягивали из болезненных воспоминаний. А попытки ворошить прошлое кисточкой развивали моторику. Ну а отношение ко мне, как к кому-то нормальному…