Тук-тук.
Ту-ту-тук
Тук.
Сердца?
Не похоже.
Это больше похоже на ритм, что отбивает сама Вселенная, гоняя по невидимым венам энергию, которой мне так не хватает.
На музыку, что бешеными и одновременно нежными ритмами пронизывает все мое существо, наполняя каждую клеточку силой…
Силой?!
Я встрепенулась, даже не смея в это поверить. И ошеломленно посмотрела на Максима. Но тот ничего не чувствовал. Почему?
Да какая разница!
Не важно, новый это у меня дар или вовсе не дар, но я готова сейчас сделать даже не маленький, а конкретный бум. В Пеньковского "стрелять" было бесполезно — не только потому, что я не боевой маг из фэнтези, но просто потому, что любую магию он поглотит, скорее всего.
А так…
Я чуть кивнула Максиму, стараясь не обращать внимание на отвратительное зрелище, что разворачивалось прямо передо мной, а потом метнула все, что смогла собрать за эти мгновения, в указанную точку.
Мой мужчина не отстал.
Вспышка света с громким, каким-то ломким звуком озарила все строение, чуть ли не разметав тьму, а наш кукловод вздрогнул, замер и задрал голову вверх.
А дальше…
Я никогда такого не видела. И, надеюсь, не увижу.
Максим чуть неловко, но довольно точно кинул что-то в эту вспышку. И это что-то вдруг рвануло молнией — даже не молнией, а переливчатой лентой — которая пронзила Пеньковского насквозь.
И стала делать с ним… Что-то страшное.
По ушам ударил отвратительный, резонирующий звук, перекрывший и страдающие стоны студентов, и дикий крик Володи. Я только и видела что его раскрытый рот. Я зажимала руками уши, но этот звук, звук скрежета и умерщвления плоти и сущего, проникал в меня не через барабанные перепонки. Он рвал меня изнутри — и если бы я уже не лежала, я бы повалилась на пол.
Звук полной противоположности той музыке жизни, что я училась чувствовать.
Звук, выпивающий эту самую жизнь.
Я смотрела, как выворачивается Пеньковский, пытаясь вылезти из собственной кожи — лишь бы избавиться от ленты, проникшей в него, казалось бы, со всех сторон. Он худел, уменьшался на глазах, кожа его скукоживалась, а кости ломались, будто его засасывал в себя невидимый пылесос — сначала его энергию, потом жилы, потом саму душу.
Засасывал молча и беспощадно.
На живую.
Он уже не кричал. Не дышал. Только закатившиеся от адской боли глаза еще выдавали в нем человека.
А потом всего лишь его оболочка упала на камни и меня вырвало.
Максим поднялся, пошатываясь и подошел ко мне, подволакивая ногу.
Утешить? Обнять?
Все не нужно.
Я всхлипнула. И помотала головой. А потом подползла к порезанным студентам. Кое — как намотала тряпки на их раны, предварительно немного затянув края, и вытащила кляпы, пока Максим помогал оставшимся.
Сегодня окончательно умерла важная часть моей жизни. Заслуженно, правильно, справедливо — но почему же так хреново?!
Болело все. Снаружи и внутри. Я даже не чувствовала радости или облегчения, что эта вся история закончилась. Только опустошение. И злость на мироздание, что допускает подобные вещи.
Злость и помогла мне продержаться еще немного — как и всегда. Помочь Максиму зафиксировать ногу импровизированной шиной, гаркнуть на студентов, чтобы не ныли, найти выход — не столь уж и замаскированный.
И выбраться наружу, под звезды, сияющие тем ярче, чем больше луна погружалась во мрак.
А потом я стекла на сырую землю, слыша далекий стрекот вертолетов.
— Что это было? — спросила опустившегося рядом Максима.
— Резонатор. Портативный. Наша совместная разработка с Комитетом…
— Забирающий магию?
— Да.
— Но ведь…
Я остановилась. Поняла. Это страшная штука вступала в противоречие с магической энергией и разрушала магические структуры — у предметов и у людей —, но на Пеньковского, который и сам был, в какой-то мере, резонатором, повлияла иначе.
Она встала с ним на одну волну.
И тогда он поглотил не окружающую магию, а самого себя.
— Проблема была в том, что он активируется на магию рядом, поэтому мы должны были…
Я вяло махнула рукой.
Все это было не важно.
Уже многое стало не важно.
Я прислонилась к любимому, который осторожно начал гладить мои перепачканные в чем только можно волосы.
— Дерьмовые у тебя получаются каникулы, — вздохнула и посмотрела на исчезнувшую на две трети луну.
— Главное, с тобой, — хмыкнул Арсенский и я, наконец, позволила себе закрыть глаза и провалиться за ту грань сознания.