Сны повторялись так часто, что я уже почти свыкся с ролью убийцы. Но морить голодом кого- то, пусть даже Ахмета Никчемного, я не мог. Уж лучше убить мгновенно, не продлевая его мучений. Надо всего лишь задержать его дыхание на пару минут, а остальное сделает за меня его слабость… Всего две минуты, и мы с матушкой будем свободны… Этой мыслью я ни с кем не делился, и она росла у меня в душе, пока не овладела мной полностью.
Ахмет Никчемный уже третий день не приходил в себя. Такое бывало и раньше. Но в этот раз я окончательно решил его умертвить. Ведь никто не узнает, говорил я своему страху. И никто не пожалеет – так убеждал я свою совесть. Нет, вру, убеждал и уговаривал вовсе не я, а кто-то живший внутри меня. А совестью и страхом был я сам, довольно трусливый, но добрый шестнадцатилетний мальчик. И пока через окно под потолком в комнату еще попадал солнечный свет, я сопротивлялся этому голосу изнутри. Но вот совсем стемнело, и на улице затихли шаги прохожих.
Я взял ватную подушку и обернул ее старым полотенцем, которое потом не жалко будет выбросить. Почти в полной темноте приблизился я к лежанке Ахмета Никчемного. С каждым шагом подушка становилась все тяжелее, и уже руки мои онемели и окоченели от неподъемного груза. «Две минуты, – напомнил голос. – Всего две минуты».
И тут я вдруг услышал бормотание отца. Напрягая слух, разобрал слова:
– …В эту комнату нужно поставить стол… К нему в комплект еще шесть стульев с парчовой обивкой сидений и спинок…
…Если вам не нужен обеденный стол, то я из того же дерева сделаю стол письменный, с выдвижными ящиками и тайником, мне лишь надо добавить кованые ручки по числу ящиков и метра полтора зеленого сукна на дно…
…Может, вам нужен буфет? Я могу, ведь материалы остались – я не сделал из них стол, и нужно лишь докупить стекло с широкой резной гранью, в которой солнечные лучи будут устраивать веселую игру, образуя радугу…
…Вы можете выбрать все, что душе угодно, и я это исполню, ведь ваша убогая фантазия ограничена кругом знакомых вам вещей и равна по объему набору материалов и инструментов, содержащихся в моей мастерской для удовлетворения ваших желаний…
Убить говорящего человека – это совсем не то же самое, что лишить жизни овощ. Я отступил, опустив подушку, и кровь снова потекла по моим венам.
Ахмет Никчемный очнулся.
– Сынок, – позвал он едва слышно. – Сынок, подойди ко мне.
– Я здесь, – так же тихо ответил я.
– Что-то мне совсем плохо. Проклятая шишка в горле не дает дышать. Ох, сколько же хлопот со мной, сколько забот вам с матерью… Скорее бы уж отмучиться… Ты еще тут, сынок?
– Да, папа.
– Послушай. Пока есть немного сил… Прости. Я виноват перед тобой. Очень виноват. Все эти годы каждую ночь я ругал себя последними словами, плакал и обещал, что с утра возьмусь за ум, начну работать и все исправлю. Но наступало утро, и сердце мое тяжелело.
Твой дед всегда знал, что выйдет из-под его руки, как знал до него и прадед. И никогда у них вместо книжного шкафа не мог получится диван.
А в игре все не так. Вместо буфета тебе порой выпадает скатерть, а вместо скатерти куриное яйцо. Разбив яйцо, ты можешь увидеть там желток или мертвого цыпленка, но пока кости не упали на стол и скорлупа цела, ты этого не узнаешь.
Глаза отца вспыхнули вдруг, как угли костра, раздуваемого ветром. В свете этих маленьких красных угольков по стенам побежали уродливые тени от тысячи стульев, сделанных Хаджи Юсуфом и опрокинутых на бок Ахметом Никчемным.
– Неважно, кто победит. Неважно, с каким счетом. Мне все равно, что принесет с собой поражение – позор, смерть или перетасовку колоды… Ведь игра пока не окончена, а значит, я свободен…
И знаешь, чего я хочу сейчас? В последний раз бросить кости, но не те, простые, с шестью известными всем гранями, а те, у которых граней бесчисленное множество, а за гранью – неизвестность. Ведь я не верю в бога, и поэтому ни одно описание посмертной жизни не удовлетворяет моего любопытства. А впрочем, среди бесконечных граней на тех костях может найтись и одна, озаренная неизвестным мне божеством. И эта вероятность не больше, но и не меньше пустоты.
Неси же свою подушку, сынок. Я не боюсь смерти.