Со временем я уловил связь: окажусь ли я снова в депривационной, зависело от того, насколько четко мне удавалось вспомнить события того дня, когда убили отца. Иногда память как будто подбрасывала подарки – вот я вижу мертвое тело, а вот моя рука сжимает рукоятку пистолета. Я рассказывал об этом доктору, и он хвалил меня за усердную работу, говорил, что я скоро совсем поправлюсь… И меня отводили в мою обычную палату. Но стоило мне опять увидеть картинку – маму с доктором, как меня запирали в депривационной, чтобы «глазки и голова отдохнули». Одной мысли о темноте теперь было достаточно, чтобы подстегнуть мою память и избавить ее от ложных воспоминаний.
И самым радостным в моей жизни стал день, когда я самостоятельно вспомнил, что было написано на отцовском пистолете, который я вытащил тогда из кобуры.
Я поставил чашку на стол и взглянул на Фарука. В его глазах читался живой интерес, но я не был настроен сейчас удовлетворять чье-то любопытство. Тело перестало слушаться меня, и мне пришлось собрать в кулак всю волю, чтобы встать.
До дома родителей я доехал, чудом избежав нескольких аварий, потому что никак не мог сосредоточиться на дороге. Все воспоминания о счастливом детстве и любящих родителях в один миг оказались ложью, и я чувствовал себя так мерзко, будто меня только что изваляли в собачьем дерьме. Моя мать убила отца. Любовник стал ее мужем, но прежде он еще раз убил отца, стерев его из моей памяти. И такое убийство было в тысячу раз подлее.
Свет в окнах не горел. Значит, гости разъехались. Это к лучшему. Я открыл дверь своим ключом.
Мама, наверное, уже спит, подумал я. Но тот, кого я принимал за отца, любит работать по ночам. Вот и сейчас под дверью его кабинета я заметил полоску света. Подкравшись к двери и уже взявшись за ручку, я замер.
Что я хочу сказать человеку, укравшему у меня память? Что хочу услышать в ответ? Должен ли я обращаться к его совести, которой очевидно нет? Или лучше сразу арестовать и посадить за решетку? Но зачем? Сможет ли судья, ни разу не побывавший в депривационной, вынести справедливый приговор? Существует ли вообще приговор, соответствующий степени его вины?
Так и не решив, о чем говорить, я нажал на ручку и открыл дверь. В неярком желтом свете настольной лампы едва различим был его профиль. Он спал, откинувшись на спинку кресла и положив руки на подлокотники. Я тихо подошел к нему. На столе среди бумаг лежал тот самый пистолет отца, и снова я вспомнил надпись на нем: «Арслану Джемалю за мужество, проявленное при выполнении воинского долга».
Зачем-то взяв его в руку, я заглянул в лицо моего врага и только тогда заметил аккуратное пулевое отверстие прямо по центру лба. За спиной раздался голос матери:
– Тебе не стоило приезжать сегодня, сынок. Видишь, я справилась сама.
После допроса маму увезли. Следователь, робея передо мной, объяснил:
– Господин Джемаль, простите, но ваша мать в неадекватном состоянии. Ее пришлось госпитализировать в психиатрическую клинику.
Я немедленно выехал туда. Дежурный врач встретил меня в приемной.
– Доктор, я могу увидеть ее сейчас?
– Нет. Она крайне возбуждена. Мы только что вкололи сильное успокоительное, но ваше появление может снова вывести ее из равно- весия.
– Я ненадолго. Мне нужно просто увидеть ее. Пожалуйста.
– Пять минут. Не больше. Пойдемте.
Мама, уже в больничном халате, сидела, опустив плечи. Лицо ее было будто застывшая маска и ничего не выражало. Я тихо позвал ее, но она не ответила. Тогда я сел рядом на кровать и взял ее за руку. Мама не шелохнулась. Я не был уверен, узнаёт ли она меня и понимает ли что-то вообще, но тут она заговорила:
– Это я убила твоего отца.
– Я знаю, мама, знаю.
– Я не могла больше так жить. Каждый раз, когда он бил меня, я думала, что это конец. Но он останавливался. Он позволял мне, как суке, зализать свои раны, и все повторялось…
– Мама, не думай об этом. Сейчас не надо…
– Нет! Я хочу хоть раз в жизни выговориться и похоронить это здесь, с тобой. Прошу, не перебивай меня.
Мне было семнадцать, когда мы познакомились. Он был похож на итальянского киноактера… Я влюбилась с первого взгляда и не верила, что такой красавчик когда-нибудь хотя бы взглянет в мою сторону… Но уже через две недели он пришел к отцу просить моей руки. Папа растерялся. Втолковывал, что я еще слишком молода, и умолял подождать хотя бы год.
Арслан уверял его в своей любви ко мне, говорил красноречиво и убедительно: «В хорошие руки дочь отдаете, не бойтесь!..» Но отец был непреклонен. Нет-нет, отвечал он. Тогда я зарыдала, бросилась на колени перед отцом и не вставала, пока он не сдался.