Глава 45
Три дня, последовавшие за сокрушительным разгромом валерийской армии, Солиндейл провёл в состоянии, балансирующем на грани между триумфом и полным истощением. Воздух был густым от запаха гари, крови и лечебных трав, смешавшихся в странный, горький аромат победы. Город, ещё не оправившийся от ран, хоронил своих павших с почестями, под тихий, скорбный перезвон колоколов, и лечил живых, превращая каждый уцелевший дом в импровизированный лазарет. Лагерь побеждённых валерийцев, раскинувшийся на выжженных полях, теперь окружали частоколы и патрули — он превратился в гигантский, мрачный лагерь для военнопленных, где царили страх и неизвестность.
В тронном зале цитадели, который ещё недавно служил перевязочным пунктом и где на мраморном полу всё ещё виднелись тёмные, неумытые пятна, собрались архитекторы нового мира. Каэлан и Элинор восседали на своих местах — не как надменные победители, а как усталые, но непоколебимые судьи. Их плечи были отягощены не только грузом короны, но и ответственностью за каждую пролитую каплю крови — как вражескую, так и свою. Рядом с ними, заняв почётные места, расположились союзники: Люсьен Таргариен, его изящный камзол покрытый дорожной пылью и пятнами морской соли, но глаза горели холодным торжеством акулы, почуявшей кровь; и напротив, занимая чуть ли не ползала своей могучей фигурой — вождь горных кланов Борги, седой как гора, испещрённый шрамами старик с орлиным взглядом, в котором читалась не только дикая ярость, но и врождённая, хитрая мудрость. И, под бдительным взором стражей в синих плащах, — главные побеждённые: герцог Арманд Валерийский, некогда грозный правитель, а ныне — сломленный, понурый человек в потрёпанных одеждах, и леди Изабель. Она, в отличие от своего сюзерена, сохраняла ледяное, почти отстранённое спокойствие; её худое, аристократичное лицо было маской, за которой лишь в глубине холодных глаз тлел уголёк неутолённого любопытства, когда её взгляд скользил по Элинор.
Шли не переговоры. Шло оглашение приговора. Определялись условия безоговорочной капитуляции.
Каэлан вёл процесс с мрачной, неумолимой прямотой солдата, знающего цену мира. Его голос, глухой от усталости, но твёрдый как гранит, звучал в мёртвой тишине зала, оглашая пункты будущего договора. Каждое слово было отчеканено на наковальне войны: Валерия публично и официально признаёт своё поражение и агрессию, отказываясь от всех прежних притязаний. Выплачивает контрибуцию, размер которой заставил даже Борги присвистнуть — золото, зерно, лес, металл должны были десятилетиями течь в Лорайн, компенсируя разрушения. Все военные преступники и зачинщики войны выдаются для суда Советом Победителей. Проклятый орден «Разрушителей» распускается, его архивы и инструментарий уничтожаются. И, как главная гарантия, — наследный принц Валерии остаётся в Солиндейле в качестве почётного заложника до полного выполнения всех условий.
Арманд, слушая, будто съёживался, с каждым пунктом его гордыня и спесь таяли, обнажая жалкое, испуганное нутро правителя, проигравшего всё. Он пытался что-то возразить, сослаться на честь, на традиции, но взгляд Каэлана, полный холодного презрения, заставлял его замолкать. Он был вынужден кивать, безропотно соглашаясь на всё, лишь бы сохранить хоть призрачный намёк на власть и жизнь для своего рода.
Отдельный, тщательно выверенный ритуал был посвящён судьбе Изабель. Борги, потягивая вино из рога, мрачно предложил: «Голову на пику у границы. Чтобы вороны клевали и ветер выл в её черепе. Лучшее предупреждение для всех, кто задумает недоброе». Люсьен, pragmatist до мозга костей, возразил: «Смерть — это слишком просто. Её разум — склад опасных знаний. Их следует выведать, а её — запереть в самой глубокой темнице, подальше от солнца и чужих ушей». Каэлан, скрестив руки на груди, парировал: «Знания слишком опасны, чтобы существовать. Они как семя чумы — одно неверное движение, и эпидемия повторится. Её существование — угроза сама по себе».
Все взгляды, словно по команде, обратились к Элинор. Она долго молча смотрела на свою заклятую врагиню, в тишине зала слышалось лишь тяжёлое дыхание Борги. Она видела не просто злодейку. Она видела искривлённое, больное воплощение голода к власти, лишённое всякой морали, но наделённое страшным intellect. Казнь была бы милосердием. Темница — риском. И тогда она заговорила, и её голос, тихий, но чёткий, прозвучал как приговор высшей инстанции: «Не казнь и не темница. Изгнание. Вечное и полное. На пустынный, негостеприимный остров в самом негостеприимном море, о котором знают лишь мореходы-неудачники. Остров, лишённый магических линий силы, где её искусство будет бесполезно. Пусть её собственный разум, вечно ищущий пищи для интриг и манипуляций, лишённый внешних stimuli, обратится на себя самого. Пусть её вечным тюремщиком станет её же неутолённое тщеславие. Это будет куда более суровой карой, чем любая плаха или темница».