- Сейчас вы закроете глаза и будете напевать то, что я вам назову. Будьте внимательны, вслушивайтесь в то, что я говорю. Начнем с простого. Напойте мне вкусное кофе.
Это “вкусное” меня добило. Говорят, сейчас уже можно называть кофе “оно”. Только вот пить это “оно” не хочется.
Я открыла глаза. Передо мной стояла тоненькая пластиковая коричневая чашечка с неудобной ручкой-крючком, внутри которой серело плохо размешанное с водой содержимое пакетика “три в одном”. Такое, из дешевеньких, комковатое и омерзительное.
В общем, передо мной стояла стандартная порция кофе из какой-нибудь бомжацкой чебуречной.
- Молодец, Невеста, ты была внимательна, - улыбнулась мне Руна.
На других партах стояли кофейные коктейли, дымился термос, распространяя божественный кофейный аромат, чашка в уютном вязаном чехле манила согреть об нее пальцы. Все повернулись и посмотрели на меня.
От смущения я выхлебала приторно-сладкую бурду, что стояла передо мной.
- Теперь задание посложнее, - продолжила Руна, - напойте румпель.
- А это что? - спросил Шут.
- Это не важно. Просто подумайте это слово, пусть оно зазвучит у вас внутри.
Слово проникло мне в голову и зазвучало там. Оно было твердое, какое-то мужское, пахло морем. Звучало оно чуть хрипло, чуть скрипуче и с легким плеском в конце.
Я открыла глаза. На других партах лежали какие-то странные деревяшки разной формы. У Шута лежал большой клоунский нос. А у меня… опять стояла чашка кофе. Большая металлическая кружка, полная густого напитка. Я попробовала. Кофе оказался очень крепким, соленым, явно с перцем и алкоголем. По мне, так получилось очень точно. Именно таким был загадочный “румпель” в моей голове.
- Опять кофе? - Руна подняла выщипанную бровь, - похоже, я зря тебя похвалила. Отвлекись от кофе, двигайся дальше. Следующее наше слово - альмея.
Слово отозвалось ароматом розового масла, пряностей, непривычной музыкой и деревянным постукиванием - то ли подошв туфель по настилу, то ли шахматных фигур по доске.
Открыв глаза, я снова обнаружила чашку с кофе. Крохотную, судя по всему, из настоящего серебра. Кофе внутри был пряный, душистый, очень мягкий и обволакивающий.
Руна только стрельнула глазами в мою сторону и продолжила урок.
- Подсочка.
Некрепкий кофе в граненом стакане с вареньем из сосновых шишек - золотой, со смолистым терпким ароматом.
- Выдень
Обычный американо. Скучный и банальный.
- Пейва
Яркий апельсиновый кофе с имбирем, горячий и светящийся изнутри.
И так много раз. У других получались какие-то вещи, а у меня - только кофе.
Наконец, Руна сказала:
- Сампо.
Я попыталась впустить это слово в себя, почувствовать его, как все предыдущие. Но у меня не выходило. Внутри была только гулкая пустота, об которую слово билось, повторяясь бесполезным эхом: сампо-сам-по-сам-по-сам-по…
Напев не родился. Я смотрела на пустой стол. У однокурсников появлялось что-то странное: валенок, словарь, кусок меха. Какой-то странный мусор.
- Ну, не все сразу. Тренируйтесь. До следующего занятия.
Руна говорила, как будто была в нас разочарована.
Мы вышли из класса - и оказались сразу на улице, под серым мелким дождем.
- Тебе в какую сторону? - спросила Птица.
Я махнула рукой.
- О! Мне тоже!
- Слушай, а как ты поняла, что ты… ну, птица? - спросила я тихо.
Отступление третье. Сказка о Птице
Птица была Птицей всегда. Летать научилась раньше, чем ходить. Птица не знала, что она не такая, как все. Ну летает - подумаешь. Тем более, родители к ее полетам относились как-то так. Брезгливо, что ли. Ну, как если не успеваешь до туалета дотерпеть. Так что еще до садика Птица научилась контролировать себя - и не взлетать даже во сне. Ну, и носить днем тяжелые ботинки - взрослые говорили, чтоб ноги кривые не были.
Она думала, что все летают, только тоже скрывают это. Ну, как все пукают, но никто не делает это напоказ.
Конечно, полетать хотелось. Но можно было делать это в деревне у бабушки, уйдя далеко на луг, когда там никого не было. Или даже в городе, если уехать на конечную станцию метро, а оттуда дойти до пустыря, заваленного либо грязью, либо снегом, зависело от времени года. Скинуть ботинки и лететь, лететь, пока не устанешь.
Ни с кем Птица об этом не говорила. А что тут говорить? Все едят, спят, дышат, летают. Вот Ваня Козлов умел ушами шевелить - вот это круто было.
Только в цирке странно было: все восхищались гимнастами под куполом цирка, а Птица не понимала, что тут такого. А потом поняла: они даже не пытались летать. Перепрыгивали с трапеции на трапецию, кидали друг друга… И не пролетали ни метра. И тут Птица восхитилась их силой воли: она бы давно уже полетела. От страха - бездна же под ногами.