— Я прочел твою повесть, у тебя несомненный талант, Вадим, — на прощание обнадежил Казакова известный писатель. — Я буду на приемной комиссии и обязательно выступлю, а вторую рекомендацию возьми у Вити Воробьева, я ему уже говорил о тебе.
Воробьева Вадим знал — это тот самый талантливый писатель, с которым он познакомился на даче у Вики Савицкой.
— Ты писатель от бога, — говорил Татаринов, провожая их до дверей. — Да ты не качай головой, я истину говорю! Талант, Вадик, я за версту чую. Книжка твоя будет издаваться и переиздаваться.
— Ты, Вадим, не слушай его, — встряла Анастасия Петровна. — Он просто добрый сегодня…
— Тася! — сделал грозное лицо Тимофей Александрович. — Умолкни!
— Тише, дурачок, — понизив голос, сказала жена. — Внучку разбудишь!
— Я выступлю на комиссии, Вадим, тебя примут, — говорил тот. — Пусть только попробуют не принять!..
Вадима на приемной комиссии прокатили, Татаринова в этот день не было там, он уехал в Приозерск на дачу… Это было потом, в марте, а сейчас Вадим и Николай бодро шагали по ночному Кировскому проспекту и оживленно разговаривали. Уличные лампочки светили вполсилы, с темного неба сыпался голубоватый в свете фонарей мелкий снег, редкие машины оставляли на асфальте блестящие следы шин. Снег тут же их припорашивал.
— Кажется, ты понравился Тасюне, — говорил Николай. — Хорошо, что ничего своего не читал: она только муженька способна слушать. Другие ее раздражают. Кстати, и он других писателей не слушает.
— Я никак не мог сосредоточиться…
— Молодец, что промолчал, иначе в Тасюне нажил бы вечного врага, — рассмеялся Николай. — Она считает своего Тимофея гением.
— Тасюня, Тасюня! — сказал Вадим. — Ну ее к черту, как относится ко мне Татаринов?
— Не скажи, дружище! — возразил Ушков. — В этом доме все зависит от Тасюни: скажет дать тебе рекомендацию — он даст, скажет, ты дерьмо, — он поверит. Татаринов всю жизнь своей жене в рот смотрит. Что она скажет, то он и делает. Это все знают.
— Я не знал, — вздохнул Вадим.
— Ты еще многого не знаешь… Будь бы у тебя литературный папа или мама, тебя бы с одной книжкой под аплодисменты приняли в Союз. Читал повестуху Богусловского?
— Не смог, — ответил Вадим. — Как только можно такую ерунду печатать! Откровенное подражательство Хемингуэю: он сказал, она сказала, назойливый, примитивный так называемый подтекст. Это пародия, а не литература.
— А ты обратил внимание, что повесть сопровождена вступлением известной писательницы?
— Ну и что?
— Богусловского, еще не дожидаясь выхода книжки, приняли по журнальной повести в Союз писателей, потому что известная писательница — его «крестная мама».
— А я, выходит, бедный сирота: у меня ни «папы», ни «мамы» нет, — усмехнулся Вадим.
— Женись на дочери известного писателя или главного редактора журнала… Ты ведь знал Володю Маркина? Он бросил свою жену, уехал в Москву и благополучно женился на дочке редактора толстого журнала.
— Журнал толстый или дочка?
— Не имеет значения… Маркин давно принят в Союз писателей, печатается у тестя, выпускает книжку за книжкой, на них с ходу публикуются положительные рецензии, а у нас Володя не мог пробить жалкий сборник рассказов!
— Я думал, литература — святое дело, — помолчав, заметил Вадим.
— Литераторов-то развелось восемь или девять тысяч! А во времена Пушкина их не насчитывалось и ста пятидесяти… Девять тысяч! И все считают себя большими писателями, и все хотят печататься!
— Зачем же бездарей принимают?
— Бездарей и принимают, мой милый, бездари! Бездарности, они активные, пробивные, настырные, в игольное ушко, чтобы напечататься, влезут!
— А я, пожалуй, не уйду из АПН, — сказал Вадим. — Хотя и трудно совмещать журналистику и литературу.
— Иди, дружище, своим путем, — посерьезнев, продолжал Ушков. — Ты из тех, кому не нужны литературные покровители. Я недавно перечитал твою военную повесть, — честно, Вадим, у тебя настоящий талант. Он не сразу бросается в глаза, не ошеломляет, но твоя книжка заставляет думать, вспоминать, все зримо, о чем ты пишешь, к повести хочется снова и снова возвращаться… Я не пророк, но предсказываю, что твой путь в литературу будет трудным. Ты послал известным критикам свою книгу?
— Мне такое и в голову не пришло!
— Значит, тебя в лучшем случае не заметят, а могут и больно лягнуть в очередном обзоре. Нужно среди критиков друзей заводить.
— А ты? Вот и напиши рецензию.
— Я о детской литературе больше не пишу… Пусть твой путь в литературе будет трудным, но зато самым честным и благородным. Так что и впредь не лезь из кожи, чтобы понравиться какой-то глупой Тасюне! Я ведь хорошо знаю эту семейку: у Татаринова обаятельная улыбка, он искренне верит, когда хвалит, но все решает Тасюня! Тимоха считает, что у нее безошибочный нюх на людей.
— И ты о нем книжку пишешь? — упрекнул Вадим.
— Он сейчас в моде, потом, я действительно считаю его талантливым романистом. По крайней мере, три его романа мне нравятся. Он умеет создать фон той эпохи, у него сочный русский язык, захватывающий сюжет… О ком мне еще писать? Об именитых? О них и так в каждой газете, в каждом журнале пишут. Даже тогда, когда они молчат.
— Татаринова критики тоже вниманием не обходят, — заметил Вадим.
— Но в обойме-то знаменитых его нет?
— Подожди, ты ведь тоже написал книжку про именитого Славина? — вспомнил Вадим.
— За эту монографию меня и приняли в Союз писателей, — усмехнулся Ушков. — Кстати, ты подарил ему свою детскую повесть?
— Я с ним не знаком.
— И еще надеешься вступить в Союз писателей! — воскликнул Николай.
— Ты знаешь, мне уже что-то расхотелось, — хмуро уронил Вадим. — Как можно написать книгу о человеке, которого ты не уважаешь? Говоришь одно, а делаешь другое?
— Это политика, старина!
— Приспособленчество это, Коля, а не политика! От тебя такого я не ожидал.
— Я ведь тоже не сразу прозрел… — Николай ничуть не был смущен. — Путь к совершенству тернист и запутан…
— Пожалуйста, без демагогии!
— Славин — умный человек, у него большие связи, он знает, что нужно в данный момент, правда, писатель средний, но у него имя. Его, если можно так сказать, «сделали» друзья-приятели. А их у него тьма! Особенно в Москве. Он в редсоветах, комиссиях, член редколлегий журналов! Его все хвалят, прославляют. Недаром у него и фамилия — Славин. И нужно большое мужество, чтобы на него замахнуться! Так вот, старина, меня совесть замучила, что я славил Славина, и я решил написать книгу о Татаринове. Ведь Славин и наш Тимофей — враги.
— Ну прямо тайны мадридского двора! — покачал головой Вадим.
— Не минет сия чаша и тебя, — сказал Николай. — Правда, есть у нас в организации и такие, которые держатся подальше от всей этой мышиной возни, но таких мало. Им трудно печататься, о них совсем не пишут.
— Но они-то пишут, — заметил Вадим.
— Читатель раньше критиков разобрался, что к чему, — продолжал Ушков. — В потоке литературы безошибочно находит свежее, талантливое. И сколько ни подсовывай ему хваленых-захваленых, читатель выбирает настоящее, что волнует его, дает простор для размышлений. Кажется, еще Марк Твен сказал, что существует лишь единственный критик, чье мнение ценно для писателя, — это читатель.
— Ты меня обрадовал, что в этой огромной армии членов Союза писателей есть и настоящие литераторы… — вставил Казаков.
— Где ты сейчас живешь? — перевел Николай разговор на другое. Он знал о разрыве приятеля с женой.
— Есть в Ленинграде один замечательный человек, который ко мне хорошо относится уже тысячу лет, — ответил Вадим. — И зовут этого человека Василиса Прекрасная. Это просто замечательно, что такие люди существуют на белом свете. У тебя есть такой друг?
— А-а, это на Лиговке, — вспомнил Ушков. — Разве она еще не на пенсии?
— Циник ты, Коля, — с Грустью заметил Вадим. — Я толкую о душевной красоте…
— А разве есть такая? Я думал, это литературная метафора.
— Ты с Викой встречаешься? — вдруг спросил Вадим.