— Прости… — покачал головой он, и я задохнулась, нервно кратко рассмеявшись.
Как долго я ждала этого заветного слова! И, как жаль, верить ему не могла.
— Я все исправлю, — неожиданно произнес он, и я улыбаться перестала.
— Поздно, Петь. Как же тебе это объяснить… — закрыв глаза, я оправдала свою сентиментальность алкоголем, когда вдруг неожиданно философски заявила: — Когда человек умирает и его отправляют в печь, от него остается лишь прах. Песок… Вот это осталось от наших чувств с тобой. Это ты оставил от моего гребанного сердца!
Я прикрыла глаза, собираясь с мыслями, чтобы выгнать его вон из комнаты. Но когда распахнула веки, не смогла сказать слова. Меня испугала его решительность, странная злость и уверенность. Петя явно в чем-то определился, и я понимала, что никак на это не повлияю.
Все зашло слишком далеко, я попятилась назад.
— Знаешь, тебе уже…
Это был вихрь, как смерч. Событие, которое ты осознаешь после того, как все уже закончилось. На животных инстинктах, мышечной памяти… Приправленной старыми чувствами, обидой, ненавистью и обилием алкоголя.
Он накинулся на меня с поцелуями. Жадными, дикими, не двойственными. Я отмахнулась, не знаю почему. Но не смогла устоять, когда его губы скользнули вниз по коже. А затем все смешалось… Одежда оказалась на полу, наши тела мокрые и голые. Я, широко раздвинув ноги, стояла согнувшись и уткнувшись ладонями в кристально белую плитку отеля. Он быстро и ритмично вбивал меня своим членом в стену, приговаривая всякие грубые пошлости:
— Черт, ты такая красивая… Такая охрененно узкая! Признайся, что у тебя не было никого, лучше меня? Признайся, что у нас было что-то особенное?!
А я молчала, растворяясь в моменте. Наверное, именно это и чувствуют наркоманы во время дозы. Жалось и стыд по отношению к себе, приправленный отборным призрением. Но перебивал все кайф. Тот, от которого все остальное становится не важным. Когда каждая клеточка тела встает дыбом, стоит его члену наполнить меня целиком… Когда он выходит, а волоски на коже уже дыбом, требуя новой «дозы».
Меня накрывало снова и снова. Я умерла и воскресала. А его толчки становились все чаще, чаще и чаще… Быстро, словно со сверхзвуковой скоростью! Он сжимал мои соски, оттягивая их в сторону, это доводило до предела. Но мое тело взорвалось, когда он отвел ладонь и шлепнул по ягодице со всей дури.
— БОГИ! — вырвалось из губ на последнем издыхание. Содрогаясь, я обмякла. Он удержал за талию, делая парочку финальных толчков. Спиной я ощутила, как напряглись мышцы его пресса.
И тут меня осенило… Первое: он был без презерватива. Второе: кончил в меня.
Очнувшись мгновенно, я судорожно накинула на себя отельный белый халат, подхватила вещи ничего не понимающего Пети, выбежала в коридор и выкинула их куда-то далеко в пролет.
— Что ты творишь?! — посмел возмутиться, но я прикрыла его рот ладонью, а после вытолкала из номера. Вряд ли он бы позволил мне это сделать, не рыдай я при этом навзрыд и не матери его, на чем свет стоит.
Захлопнув дверь, я сползла по ней в слезах, зарывшись лицом в дрожащие ладони. Не прошло и трех минут, как послышался робкий стук. С тяжелым вздохом вернувшись в ванну, взяла второй халах и, снова распахнув дверь, кинула в лицо Пети:
— Держи! Сам объясняй маме, где его взял!
Только вот гостем оказался низкорослый представитель отеля, который пришел разобраться с птицей.
Меня отправили в небольшое семейное кафе при ресепшене. Потягивая чашечку кофе, я думала о том, почему в отелях он всегда такой омерзительно невкусный? Только в этот раз он ощущался иначе… Глядя в панорамное окно на беззаботные семейные пары на пляже, я словно позволила себе «рекламную паузу» от жестокой реальности. Позволила не думать о том, что произошло совсем недавно в отельном номере. Отпустила проблемы до момента, пока не увижу дно в чашке.
Но как бы бережно не цедила я безвкусную жижу, все равно чашка опустела.
И я содрогнулась: «Боже, моя жизнь — полный отстой!».
— Простите, госпожа Попова, — непроизвольно вздрогнув, я обернулась на работника отеля в синей униформе. — Ваш номер готов. Можете возвращаться.
— Спасибо, — облегченно вдохнув, я с тоской положила ложечку обратно в чашку и принялась подниматься. — Но я забегу только за вещами. Улетаю домой.