Там, положив узелки под головы, друзья тесно прижались друг к другу, чтобы — упаси бог! — не занять лишнего места, и заснули в то же мгновение, не помня себя от радости, что наконец-то спят на настоящем, непроходном, спокойном месте.
Как и когда укладывались рядом другие жильцы, стискивая ребят с обеих сторон, — те не чуяли. Сколько часов спали они первым непробудным сном, — не знали.
Потом почему-то с боков посвободнело, и Савка с Андреем отвалились друг от друга и даже руки-ноги раскинули. Хорошо!
Потом откуда-то пришло беспокойство, тревога… Савке снится, что пасет он табун лошадей на выгоне, а лошади ногами топочут, топочут. Кто-то кричит нехорошим голосом, будто его душат… Загремело что-то… Опять крик…
Савке становится страшно. Он старается освободиться от дурного сна, очумело трясет головой и, наконец, просыпается…
Но топот, приглушенные крики и возня в дальнем углу барака продолжаются и наяву.
— Чтой-то? — испуганно спрашивает он Андрея, проснувшегося тоже.
— Бьют кого-то…
— Кого? За что?
— Не знаю. Спросить… У кого?
Савка вслепую шарит вокруг себя — под нарами пусто. Значит, все ушли туда. Значит, это они бьют… Или их…
Что кто-то кого-то бьет, что бьются люди не поодиночке, а скопом, в этом теперь не сомневается Савка.
Потрескивая, прогибаются под множеством топочущих ног шаткие половицы. Савка боками чует зыбь ветхого пола.
Колышутся дощатые нары, будто навалился на них и ворочается огромный, тяжелый зверь.
Стелются по бараку странные, страшные приглушенные звуки — не то хрип, не то звериное рычание — при закрытой пасти, втихую…
Может, под нарами во тьме кромешной и впрямь ползет зверь?
Лежать под нарами ребятам становится невтерпеж. Перевернувшись на животы и отталкиваясь руками, они раком вылезают из-под нар и отползают на середину прохода.
Садятся. Оглядываются.
Луна светит в окна барака, накладывая косые квадраты на нары, пол, стены. На нарах пусто, и вблизи никого.
А в дальнем углу, возле нар, освещенная светом луны, ворочается и хрипит десятками грудей какая-то темная живая куча, похожая на клубок перевитых, перекрученных друг с другом змей. Змеи то ослабляют перекрутку, отодвигаясь друг от друга и выбрасывая вверх маленьких юрких змеек («Руки! Бьют!» — холодея от ужаса, соображает Савка.), то снова наваливаются друг на друга, смыкаясь вокруг какого-то одного страшного центра.
Огромные черные тени борющихся мечутся по стенам и потолку, повторяя в чудовищном искажении все их движения.
Ребята, сами того не замечая, давно уже поднялись, стали на ноги. Но сдвинуться с места не смогли. Так и стоят — ни живы ни мертвы, глядя то в угол, то на стены.
Часы? Минуты? Неизвестно. Время перестало существовать. Счет ему потерян.
Но вот движения становятся медленнее. Меньше вздымаются вверх маленькие змейки. Совсем сникли.
Не видно и отдельных больших змей: на стене и потолке колышется только одна общая огромная тень — туча.
Потом туча начинает делиться на части. Части отходят друг от друга и двигаются в направлении ребят.
Савка торопливо толкает Андрея под нары и ныряет туда сам.
Вскоре туда же начинают вползать и другие ночевщики, часто и хрипло дыша.
Через некоторое время они начинают дышать глубже, ровней, и тогда Савка, наклоняясь к уху соседа, спрашивает его тихонько:
— Дяденька! А что это было?
— Расправа, — глухо отвечает тот. — Запомни: расправа с подлецом.
Спал ли Савка остальную часть ночи? Спали ли другие? Должно быть, спали. За день так спина на работе наломается, что хоть крыша на нее вались — она все же норовит прилечь.
Утром, одеваясь под истошный вой гудка, ребята косили глаза в страшный угол, но ничего особенного там не приметили. Обитавшие там шахтеры, как всегда, торопливо и дружно одевались, потом сели завтракать. Нары опустели.
Только суконинское место оставалось занятым: на нем лежал человек, закрытый с головой каким-то тряпьем.
— Чтой-то, дяденька, он лежит? — негромко спросил Савка одевавшегося рядом шахтера.
— Заболел, видно, — ответил тот, не глядя на Савку.
Потом все, как обычно, ушли на работу, попрощавшись с уволенными. Катаев и Семихин ушли тоже — неизвестно куда. А Суконин остался лежать.
— Заболел, — смущенно подтвердила и стряпуха. «Болезнь» продолжалась дня три, потом он перешел спать в другой барак — поближе к хозяину.
Ни Суконин, ни хозяин не дали никакого хода этой истории: за шахтой водились грешки и гласности она не любила. И оба посмирнели.