Кондрашовские книжки пошевеливали-таки мозги. Взять хотя бы пескаря: будто рыба? А похоже, что про человека то написано, что всего в жизни боится. А как мужик генералов на острове кормил? Не так ли и прочие мужики своих господ кормят?
Однажды Савка не выдержал в одиночку своего наслаждения книжкой и стал читать ее ближним соседям-друзьям потихоньку, чтоб не мешать другим. Увлекшись, ребята не заметили, что слушают и все остальные. И, только когда Савка кончил и поднял глаза, он увидел, что вокруг него, кружком, сидят шахтеры и глядят на его книжку. И лица у всех довольные, улыбающиеся…
Ближний хлопнул его по спине и сказал, вздохнув: — Здорово человек написал! Знает, что к чему. Похвалу подхватили и другие, и каждый так или иначе выразил свое удовольствие. С тех пор так и повелось: Савка читал книжки не в одиночку, а своей группе, кружку.
Сказал он об этом Кондрашову. Тот метнул своими ореховыми глазами, покрутил ус и похвалил:
— Молодчина! Зайди-ка за мной завтра, как на ночевку пойдете: я с вашим гнездовьем ознакомлюсь, где оно. И почитать принесу. Интересное.
«Листовка это!»
На следующий день после обеда Савка побежал к Кондрашову. Тот его уже ждал и вышел тотчас же.
— А где же книжка, что вы обещали? — спросил Савка, ничего не заметив в руках Кондрашова.
— А в рукаве. Не беспокойся, есть. Кондрашов, посвистывая, пошел рядом с Савкой, засунув руки в карманы, с самым беспечным видом.
Был конец лета, дни уже укорачивались, но заря еще полыхала вовсю.
Придя на место, Кондрашов поздоровался с Савкиными кружковцами, поинтересовался текущими новостями (а они были все те же: жмут хозяева; кое-где свертываются) и вдруг вытащил из рукава один-единственный маленький листок…
«Вот так книга, — разочарованно подумал Савка. — Тут и читать-то нечего!»
А Кондрашов повернул листок лицевой стороной к сидевшим и спросил:
— А Такое видывали?
— Случалось, — отозвались люди негромко и подвинулись к нему поближе.
Кондрашов начал читать листок. В листке говорилось о безземелье и крестьянской нужде; о каторжном труде шахтера и рабочего и об их нужде, и о тех, по чьей вине нужда стала уделом трудящихся.
Говорилось и о промышленном кризисе, лишавшем их работы и хлеба.
О маленького листка падали большие грозные слова, переворачивая души, зажигая то горючее, что в них накопилось веками: затаенную ненависть к угнетателям, озлобление против неизбывной нужды, жажду светлого, радостного труда и справедливости.
Слова срывали величественные одежды со знакомых человеческих идолов — царя, бога, господ — и обнажали их звериную, ничтожную, хищническую сущность.
Савка слушал, вцепившись руками в траву, с остановившимся дыханием…
— Что же это такое? Как называется? — шепотом спросил он у соседа, когда по окончании чтения поднялся горячий вихрь голосов, вопросов и ответов.
— Молчи, дурачок! Листовка это, — тоже вполголоса ответил ему сосед. — Запрещенное это: ты смотри нишкни! Никому!
Так Савка познакомился с первой в своей жизни листовкой, а Кондрашов с того раза включил в свои вечерние обходы степи и их группу. Кондрашов, как и другие подпольщики, широко использовал эти ночевки для своей пропаганды и систематически обходил свои «гнездовья», особенно когда добывал листовки. Так подпольщики работали весь «дачный сезон». Зимой им приходилось свертываться, сокращать работу. Особенно в тех бараках, где имелись «штатные» хозяйские шпионы, как, например, в Савкином.
Потом листовки стали появляться сами по себе: то в бараках — на нарах, под ними, — то в шахте, то по пути к ней. И так — всюду. «Ясно, не один-два человека бросают их, а целая компания», — думал Савка и наконец месяца через два-три, набравшись храбрости, сказал Кондрашову:
— Дал бы ты мне листочков-то: чай, я тоже сумею раскидать где надо!
Кондрашов тотчас согласился — он давно хотел это предложить, но побаивался Савкиной простоватой внешности: засыплется малый, больно прост.
Но наружность оказалась обманчивой. Савка с первых же шагов проявил такую находчивость в этом опасном деле, у него был такой нюх на шпика, что вскоре он стал одним из лучших распространителей листовок.
— Талант! Ей-ей, талант! — восхищался Кондрашов работой Савки.
Они теперь виделись часто, и дружба их росла, несмотря на разницу лет: Савке шел восемнадцатый, а Кондрашову двадцать восьмой год.
А вот у Андрея для избранной им профессии таланта не оказалось…