Легкая длинная тень еле успевает за своей проворной хозяйкой, перескакивая ежеминутно с одной стены на другую — гибкая, воздушная, словно играет с ней, чтоб не скучно той было.
Но вот картошка готова, слитая вода пускает ароматный пар в носы спящих: сигналит! Встают мужики, и начинается обычный трудовой день — тихо, незаметно и неизменно переходящий в вечер и ночь. Нынешний — как вчерашний. Завтра — как сегодня.
По настоянию Насти снова была приобретена телушка и снова началось ее выращивание.
Только на этот раз паслась она на бестравном общинном пастбище, силы не набрала и выросла никудышной, лядащей коровенкой, еле-еле себя оправдывающей. Помощи от нее хозяйству мало было.
Опять временами заглядывала в избу нужда. Впрочем, этой вековечной мужицкой гостьи в семье никто не замечал: так терпеливый и стойкий больной обходит вниманием свою привычную тяжелую болезнь. Да и Савкина, хотя и нерегулярная помощь тоже не давала ей большого ходу в доме: не то что в молодые отцовы годы, без жены, с восемью сиротами.
И вдруг нежданно-негаданно стали доходить в деревню дурные вести о Савке. Через Андрюшку, дружка первых дней его шахтерских.
Вот и сейчас. Зашел к Ермолаичу старший брат Андрея — Никодим, самолично зашел. Зашел будто за делом, а сам про дело сразу же и забыл, а принялся расписывать, какими смутьянскими делами Савка на шахтах занимается и как его за это хозяева гонят. А Андрей у хозяев в доверии, его любят.
Не первая эта весть ужас как расстроила отца. Неужто Савка с пути сбился? Когда Никодим ушел, он даже за голову схватился, вот-вот заплачет. Но Петр, малый с головой, дал другое направление его мыслям:
— А ты, отец, не чуешь, что Никодима просто-напросто завидки берут? Тебе-то Савка помощь шлет, а им Андрей — шиш с маслом!
— Да и про почет-то Андрейкин Никешка тоже брешет, — подхватывает Пашка. — Намедни Васятка-шахтер писал, что Андрея-то за язык его и подлости сильно шахтеры не любят. Били, слышь, его смертным боем в прошлом году: месяц хворал, на другое место сбежал.
А сноха, точь-в-точь как бабушка, каждую искру радости раздует, осветит ею кругом — и нет злого тумана! пропал, сгинул. Разговорили, разубедили старика — и тот согласился:
— Конечно, особой веры Андрюшкиным словам придавать нельзя. У него одна линия в жизни, у Савки — другая. Андрюшкина порода испокон веков кулацкая, а яблоко от яблони далеко не падает.
Однако помощи от Савки все же второй месяц нету. Да и полгода назад были пустые месяцы. Может, и впрямь беда стряслась?
— А может, прогулял! Не монах же он, на сам-деле; можно же ему кой-когда и гульнуть! — сказал Петр.
И отец тотчас же охотно согласился:
— Знамо дело, шахтерская жизнь — каторжная. Я разве говорю что? Пусть гуляет на здоровье, пока молодой.
И, довольный таким оборотом, отец уселся на чурбан, заменявший ему табурет, плесть лапти себе и людям. Это главная его работа теперь: недужится старик, на другую работу мало кому годится.
А молодые без дела не сидят: каждый трудится на своем месте. Петр по соседям хлеб подрабатывает; Апроська тоже батрачит; сноха — по дому. Даже Павел, нога которого становилась все короче, сейчас нашел себе применение.
Савелий прислал ему как-то скрипку, помня его охоту и способность к музыке. Павел быстро освоил чудесный инструмент, вложил в него всю свою душу, и теперь за ним приезжают из соседних деревень за десятки верст: играть на свадьбах.
Так что в свадебные сезоны и Павел кое-что зарабатывает. Выправилась жизнь семьи с приходом хозяйки и потекла опять тихим трудовым ручейком.
И по соседству также ручейки текут, по всей деревне; все малые, мелководные и все в одну сторону: к новине.
Дотянуть семью хлебом до новины — вот к чему стремится каждый ручеек.
Казалось бы, мудреного в том нет: руки крестьянские — трудолюбивые, сильные, а земля орловская — черноземная, щедрая: ты ей свой труд отдашь — она тебе сторицей зерном отплатит.
Было бы так, кабы ручейков крестьянской жизни на пути помех не было их полным-полнехонько: малоземелье с боков теснит; платежи выкупные и налоги поперек пути становятся помещики и кулаки отработками донимают, на свои мельницы воды их поворачивают.
А тут еще староста последний кусок из горла недоимкой вытягивает!
Так и растеряет в пути ручеек все, что дала ему земля-матушка.
Высохнет, застрянет на полдороге — и опять к кулаку и помещику: «Ссуди, батюшка, хлебом до новины!» И опять все — снова-здорово.