Было невозможно ставить парнишку под удар из-за его личного конфликта с Барбарой. Также невозможно было увидаться с ним без её ведома. Невозможно даже написать ему лично. Джонатану ничего не оставалось, как сидеть, сложа руки, и ждать.
Затем он начал сомневаться, что Барбара лжёт. Быть может, Серж действительно жаловался на него.
Джонатан снова подумал о событиях лета. Ведь, правда, что его впечатление о счастье и абсолютном согласии между ними ни на чём существенном не основывалось. Незначительные жесты, обрывки фраз, мелкие радости. Он ничего не знал о Серже. Он отказался от обычных способов слушать, судить, любить и дружить с ребёнком; он полагался на сотню безымянных мелочей, отрицаемых взрослыми и забытых детьми. Так что всё это могло быть лишь его воображением; мог бы кто-нибудь другой увидеть и понять то, во что, по его мнению, он верил и понимал? Ничего не было, ничего. Лишь несколько фантазий, чересчур сентиментальных в голове полусумасшедшего.
Серж казался счастливым, но дети всегда кажутся счастливыми, даже между двумя ударами или между двумя тиранами. Казалось, он был доволен, но ведь дети ко всему привыкают. Ему нравилось заниматься любовью, но он не имел на это права, это было всего лишь запретным удовольствием невоспитанного зверёныша, желание, которое следовало сдерживать и наказывать, а не поощрять и разделять. Да и вообще дети предпочитают спать.
Так их дружбу мог бы описать кто-нибудь со стороны; значит, такова правда.
Продолжая мучить себя, Джонатан также думал, что у Сержа могла быть более глубокая причина отречься от него, по возвращению в Париж. Ибо жизнь с Джонатаном сильно изменила его, он стал не таким, каким должен быть мальчик, по мнению обычных людей. Ни один ребёнок не вынесет, когда обнаружит, что он чужой среди людей, с которыми ему приходится жить. Это была неполноценность, несчастье. В мире, где собаки жрут собак, уважать ребёнка - значит развращать его; поощрять в нём его мимолётную человечность - значит превратить его в чудовище, которого его родители, друзья и школа больше не признают. Серж, должно быть, почувствовал первые болезненные последствия этого; его ждал холодный приём, и это чувство было взаимным. Он уже не был таким как раньше. Он страдал. И всё из-за Джонатана. Теперь, если он хотел спастись, он должен снова вернуться на прежний путь, снова занять своё место в стае и лаять как все. В противном случае он станет слабым и одиноким.
Капитуляция или бесчестье? Определённо, нет. По правде говоря, три или четыре месяца Серж подвергался опасным и беспорядочным ухаживаниям неврастеника; и лишь потом, под благосклонным влиянием матери его собственное хорошее здоровье взяло верх, и ребёнок восстановил равновесие, заново адаптируясь к норме. Это ли не слова Джонатана? Вот именно.
В другие дни Джонатан снова отказывался верить, что мальчик предал бы его - даже если бы вдруг почувствовал себя иным и ощутил ненависть от окружающих. Серж был силён. Барбара лгала: он жаловался не на юного художника, а на то, что его оторвали от Джонатана. Прямо сейчас он противостоит этим людям и страдает. Он всё тот же упрямый мальчишка, на которого макаки из детских садов и гориллы из школ впустую тратят свою науку, свою благосклонность, свои инквизиции, свою жестокость, свои уловки, свои вымогательства и дурное настроение. Лишь один ребёнок из тысячи станет сопротивляться им, один из тысячи будет пытаться не стать такими же, как они: Серж определённо был тем ребёнком.
Затем Джонатан снова обвинял себя за то, что поддался иллюзии. Что может означать это разделение между звериным человечеством и несколькими слишком человечными мятежниками? Где был выдуманный им чудесный Серж? И почему вообще он должен интересоваться Джонатаном? Где доказательства? Факты? И даже если бы это было правдой, что это, в сущности, меняет?
Джонатан не знал, что и подумать. А если и знал, то ничего не мог доказать. Случай безнадёжный: дело закрыто.
Джонатан сидел взаперти дома и не отвечал на письма Барбары. Он пил, он плакал, он умирал заживо.
Соседская старуха умерла той же зимой. Джонатан был при этом. Он похоронил пса и чувствовал, что женщина скоро последует за ним. Наступает момент, когда одиночество, превосходящее всякую печаль, производит такое впечатление скалистой твёрдости, анестезии, бесстыдной наготы, что человек понимает: смерть уже близко.
Когда старуха заболела, стало очевидно, что двум отшельникам невозможно далее игнорировать друг друга: слишком уж близко стоят их дома. Через пару дней, заметив, что она не выходит, он решил постучаться к ней, уже думая, что найдёт её мёртвой.