Ответа не было. Дверь не заперта. Он вошёл. Печь была холодной. Он нашёл женщину в постели. В комнате стоял ужасный запах: старуха обделалась; казалось она впала в кому; она хрипела.
Её лицо было зеленовато-жёлтым, ярко окрашенным. Рот был широко распахнут, у неё оставалось ещё несколько зубов.
Джонатан хотел дать ей умереть, но из трусости отверг эту идею и быстро направился в деревню. Можно было позвонить из бакалейной лавки (ближайший врач жил в соседнем городке).
В магазине Джонатан передумал. Он купил ветчину, вино, масло и сыр и тихо пошёл домой, никому ничего не сказав.
«Я не имею права так поступить с ней», – просто объяснил он себе.
Он пришел к её смертному одру со своим вином и бутербродами. Ему полегчало, он думал о Серже без боли. Надев всё что было, и вдобавок укутавшись шарфом, с бокалом хорошего вина, он сидел у изголовья кровати в высоком бархатном кресле сливового оттенка и слушал как храпит старуха. Утешительно смотреть, как они умирают – люди, которые ничего для вас не значат; представляешь себя на их месте, привыкаешь.
– Какой чудный вечер, – пробормотал Джонатан, удивлённый таким умиротворением. Очевидно, и дети, и смерть, на поверку оказываются вовсе не такими, какими их описывают.
– Они просто идиоты, настоящие ублюдки! – произнёс Джонатан, улыбаясь, повторяя слова Сержа. Наверняка, мальчик хотел бы оказаться здесь. Возможно, он мог бы поговорить с умирающей женщиной, поболтать с кроликами.
Из-за вони Джонатан немного приоткрыл окно. Смрад почти рассеялся, оставив лишь запах рвоты, желчи и пустых кишок.
Джонатан вышел из комнаты, чтобы поесть.
Он развёл огонь в маленькой угольной печке. Ему понадобилось немного бумаги, и он обнаружил несколько больших листов писчей бумаги с синими полями, уже сложенных вчетверо для конверта. Шариковой ручкой он начал рисовать то, что увидел. Это было скорее из любопытства, чем из-за слабости памяти - из любопытства к образу, которого он никогда не рисовал.
Ближе к полуночи он отправился домой отдохнуть. Он был пьян и плохо спал.
Он проснулся в полдень с тяжёлой головой, первая его мысль была о старухе. После краткого приступа тошноты, он заставил себя подняться. Он пошёл в соседний дом.
Запах в комнате изменился. Он стал очень зловонным, но более слабым, резким, немного кислым, как запах детских пелёнок. Женщина дышала без хрипа. Её щёки были холодными и вялыми, глаза всё ещё закрыты; сквозь зачёсанные назад волосы виднелся голубоватый скальп.
– Ох, моя красотка, – вздохнул Джонатан, – ты так устала. Правда, устала! Но ты мне нравишься. Людей можно даже полюбить, когда их уже нет как таковых. Я, честно, тебя люблю, это не враньё! Смотри, я расчешу тебе волосы.
Он присматривал за ней до вечера, затем снова ушёл, не выпив ни капли.
Лишь на следующее утро он нашёл её мёртвой. Поначалу он не был уверен – он пощупал пульс, приложил ухо к голове, к груди.
Её смерть была неспокойной: простыни были отброшены, босая нога торчала наружу, рука ухватилась за матрац, одно веко было слегка приоткрыто, обнажая белок закатившегося глаза, рот словно застыл посреди крика или на полуслове, а волосы превратились в мокрые от пота крысиные хвостики.
На этот раз Джонатан позвонил.
Когда они забрали тело, и Джонатан узнал, что её похоронили на кладбище за деревней, он стал простодушно бояться смерти, особенно с наступлением долгой зимней ночи.
Его тревожило малейшее движение штор; и если, зажигая свет, он замечал тень от куртки или плаща, висевшего на спинке стула, его охватывал ужас, будто он на самом деле видел её, явившуюся за ним. Она шла через огороды, ломилась в ворота, бродила среди сорняков, стояла прямо и неподвижно посреди леса, среди чёрных ветвей. Её волосы были растрёпаны, глаза выпучены, злобный рот был приоткрыт, показывая гниющие зубы, сильная костлявая рука опиралась на палку. Она была порождением ветра и тени, но она вошла в дом Джонатана, широкая и тяжёлая, и медленно прошлась по комнатам первого этажа, когда юноша лёг спать.
Но Джонатан не был склонен к суевериям или верованиям; не было у него, ни бога, ни души. Все его наваждения были всецело человеческими; он всегда мог пошутить над ними про себя, и они всегда повторялись. Каким-то необъяснимым образом этот беспричинный страх пошёл ему на пользу.
Он привинтил назад щеколду на дверь спальни и поставил замки на ставни. Когда он попытался заснуть с выключенной лампой, он забеспокоился, почуяв терпеливое присутствие, которое только и ждало, пока он уснёт, чтобы приблизиться; он зажигал свет, оглядывал комнату, гасил свет и затем повторял всё то же самое ещё несколько раз. Ночью он внезапно проснулся, встревоженный, весь в поту, отчаянно искал выключатель лампы, но не нашёл его, протянул руку дальше, отчаянно боясь наткнуться на кого-нибудь, нащупал выключатель, но он не работал, попробовал ещё раз, нажал раз десять, затем ощупал стену, нашёл выключатель потолочной лампы, который тоже не работал, он был в темноте, не мог дышать, и старуха шла к нему, он чувствовал её, холодную и вонючую. Она подошла к кровати. Он заорал.