Он сразу же очнулся от кошмара, зажёг лампу, перевернул промокшую подушку.
Постепенно его пульс и дыхание пришли в норму. Ужасы сна прогнали тревогу, и он посмеялся над собой, уверенно оглядев комнату. Но спуститься на кухню за водой всё же не решился.
Он вспомнил о Серже, лежащем здесь рядом с ним в самом спокойном и ярком из домов. Такого не могло быть. Не могло это за несколько месяцев превратиться в ловушку, в кошмар. Слева было место Сержа: очень маленькое пространство, невозможно было представить, чтобы там кто-то лежал, целое тело, у которого всё на месте – ребёнок, который был повсюду. Джонатан никогда не видел Сержа таким маленьким, он мог бы поклясться, что он был одного с ним размера. Серж был большим, очень большим, его лицо было на том же уровне, что и его собственное, ему приходилось поднимать руку, чтобы обнять его за шею, ему не нужно было наклоняться, чтобы видеть его так же легко, как и всё остальное. Но здесь, слева, с трудом бы улеглись две кошки. Где он умещался?
Образ ребёнка угас. Снова встревоженный, Джонатан прислушался и услышал шум, который издавал дом. Всюду, где была темнота и пустота, вторгались ночные создания. Они что-то искали. Не бывает такого скрежета, ударов и резкого скрипа, когда спокойно занимаются своими делами. Они искали его терпеливо, шаг за шагом; они смотрели повсюду, будто Джонатан мог так же легко спрятаться в ящике или в буфете или под мебелью, как в своей спальне, закрывшись на щеколду. Они тщательно исследовали все следы его жизни, каждое свидетельство его присутствия. Мёртвым тьма не помеха.
Поскольку у него больше не было соседки, Джонатан не очень хорошо переносил домашнюю изоляцию. Другой ближайший дом находился на расстоянии добрых полумили, может, больше. Без человеческого мира его стены стали губчатыми, проницаемыми; вся сельская местность, вся ночь прошла через них и овладела Джонатаном, последним живым существом на опустошённой планете.
Днём он ничего не боялся. Соседский дом был заперт, но в сад можно было пройти. Он часто бывал там. После похорон деревенские старухи забрали всех кроликов и цыплят; Джонатан даже отдал им кролика Сержа, уже большого и толстого, готового к употреблению. Жестокость этой жертвы, даже разлуки – поскольку он очень полюбил животное – доставили ему горькое удовольствие, как если бы он вернул женщинам последнюю живую частицу Сержа, которая ещё оставалась, чтобы и её уничтожили тем же путём.
Старухи повыдергали и овощи, оставшиеся в земле, самые выносливые, которые не боялись заморозков: морковь, репу, сельдерей, немного лука.
Джонатана заинтересовала пустая клетка для кроликов: в ней сохранилось сладкое, пушистое тепло маленьких животных, которых она укрывала. Им не перерезали горло: старухи подвешивали их за уши и вырывали глазные яблоки ногтями, или вырезали их маленьким кухонным ножом. Животное долго пищало, старухи болтали.
Дальше, возле мёртвой вишни, ствол которой раскололся и рассыпался пылью, была могила, в которой Джонатан похоронил собаку. В детстве Джонатан закапывал найденных мёртвых птиц, а через несколько дней откапывал их, чтобы посмотреть. Он смутно представлял себе, что почва защищает от гниения. Он обнаруживал влажную круглую массу с липкими перьями, которые сами собой отпадали, открытую и зияющую, полную червей. Он вспомнил два их вида: первые, цвета слоновой кости, толстые, как вермишель, немногочисленные, независимые, достаточно спокойные; остальные, нитевидные, снежно-белые, все извиваются с невероятной скоростью, мерцают, как муар, казалось, их объём был больше самой птицы. Черви, питающиеся собаками и людьми, должны быть не такими тонкими и отвратительными как те. У Джонатана возникло настойчивое желание взяться за лопату, чтобы добраться до трупа чёрного пса. Он мог его представить, но без неприятных подробностей, которые так его мучили. Голова должна быть с этой стороны дерева. Нет, он отказался от этой идеи.
Теперь по этому переулку никто не ходил. Лишь в середине осени какой-то мальчик постучал старым железным кольцом калитки и спросил, на месте ли Серж. Джонатан объяснил, что Серж вернулся в Париж.