– Я не умею так притворяться, как ты, мама. Мне не следовало приезжать. Прости.
– Расскажи папе о своих чувствах.
– Что?
Мама встает, отряхивается и поправляет волосы, готовясь выйти и сделать вид, что все не так уж плохо.
– Ты думаешь, он никогда не исправится, да? Не хочешь иметь ничего общего с ним, с нами, – ее голос надламывается. – Так пойди и скажи ему, что ты чувствуешь. Чего тебе терять?
Я как в тумане медленно иду к папиной палате. Я еще никогда не разговаривал так откровенно с мамой, да и вообще ни с кем.
Как только подхожу к палате, из нее выходит доктор.
– Родственник?
– Сын.
– Вашему отцу очень повезло, – говорит он, похлопав меня по спине.
Повезло.
Папа ничего не говорит, когда я сажусь возле кровати. Аппараты, к которым он подключен, ритмично пикают, давая мне знать, что где-то там есть сердце.
Тишина оглушает, наводя на мысли об Авроре и о том, что она не выносит молчания. Она заполнила бы тишину какими-нибудь глупостями и покраснела бы, а я смотрел бы на нее, впитывая каждый луч ее сияния. И зачем я ответил на звонок Итана? Играл бы сейчас в тетербол, или футбол, или еще во что-то. Да во что угодно, лишь бы не быть здесь.
– Не похоже, что у тебя есть что сказать, – хрипло произносит папа.
Выглядит он хреново – в синяках и царапинах, опутанный проводами.
Я много что могу сказать. Выразить все, что когда-либо думал о себе плохого. Рассказать обо всех рисках, на которые не шел, потому что боялся. О всех разговорах, которые обрывал, чтобы люди не увидели меня настоящего. Обо всех отношениях, которые не поддержал, потому что не хотел все запороть и подвести кого-то.
– Ты разбил нашу семью, и я не знаю, как нам это исправить.
Он долго ничего не говорит. Человек, которого я знаю как озлобленного и сердитого, в резком больничном освещении кажется таким маленьким.
– Знаю.
– Очень долго я надеялся, что папа, которого я любил, был где-то здесь, запертый, но здесь. Больше я так не думаю. Ты не тот человек, который учил меня кататься на коньках или ездить на велосипеде. Я не знаю тебя.
– Знаю.
– Я боюсь иметь то, что хочу, боюсь все испортить. Потому что ты заставил меня считать себя неудачником – и я ненавижу тебя за это. Ненавижу за то, что ты одновременно везде и нигде.
– Я понимаю.
– Ты как сорняк. В моей жизни нет ни одного аспекта, куда бы ты не проник и не изгадил. Я даже лето не могу провести спокойно без того, чтобы ты его не испортил. Не хочу с тобой разговаривать. Я больше не читаю твои сообщения, но ты постоянно у меня в голове.
Я говорю торопливо и яростно, но каждое слово выстрадано, и я злюсь на себя, что так долго их сдерживал. С каждым слогом узел в груди ослабевает, а груз, который тяготил меня долгие годы, становится легче.
– Ты заслуживаешь лучшего, сынок.
Он кажется таким слабым в постели, слушая, как я изливаю душу.
– Да, заслуживаю. И мама тоже. Разберись со своим дерьмом.
Я встаю и ухожу, и папа не окликает меня. Мое тело действует на автопилоте, включается мышечная память, чтобы увести меня от него как можно дальше. Пусть Итан говорит, что я зарываю голову в песок, но сейчас я говорил с папой честнее, чем кто-либо за долгие годы. Наша семья разбита, и замазывание трещин никому не поможет.
Я не осознаю, что происходит и где я, пока мой грузовик не останавливается перед домом на Мейпл-авеню. Знакомое место сразу успокаивает, и я решаю немного передохнуть и поразмыслить перед тем, как отправиться в лагерь.
Дверь не заперта, и я открываю ее, никак не ожидая увидеть голую задницу Генри, который жарит кого-то на диване в гостиной.
Глава 16
Расс
Передняя дверь открывается, и появляется на сей раз полностью одетый Генри. Я отхожу от грузовика и, избегая смотреть другу в глаза, направляюсь в дом.
Голую задницу соседа я уже видел: это в порядке вещей, когда вы играете в одной хоккейной команде. Раздевалки, общие номера в отелях – так что ничего нового.
Но сейчас ситуация была новой.
– Прости, чувак. – Я падаю в кресло-мешок, а не на диван – никогда больше на него не сяду. – Надо было сообщить тебе заранее. Не думал, что ты здесь. Твоя гостья в порядке? Я ее не видел, если ей так будет легче.
– Зачем извиняться, если ты приехал к себе домой? – Генри берет нам по бутылке воды из холодильника. – Она в порядке, только немного смутилась. Решила сходить в душ, и я нашел для нее увлажняющую маску, чтобы расслабилась. Проведаю ее после того, как ты расскажешь, каким ветром тебя занесло в Мейпл-Хиллс.
– Семейные проблемы. Я только сегодня приехал, потому не написал. Хочу принять душ и потом вернусь в лагерь.