Резонники либо ушли, либо притихли.
Я медленно толкнул створку. Дерево глухо скрипнуло, но не слишком громко. Солнце ударило прямо в глаза, воздух был сухой и пыльный до горечи в горле.
Я вышел.
Ещё вчера с крыши я заметил высокое прямоугольное здание из стекла и бетона, с огромной буквой «А» в арке над входом. Скорее всего, это и была городская администрация. Если где-то в этом городе и остались хоть какие-то данные, следы, документы, то именно там.
Но идти предстояло далеко — не меньше двух километров через холмы, разрушенные кварталы и обрушенные мосты.
Я в последний раз оглянулся на церковь. Может быть, это было последнее крепкое укрытие в этом секторе.
Я сжал ремень рюкзака, проверил, что рация на месте, и пошёл.
Дорога давно перестала быть дорогой.
Асфальт проваливался огромными пластами, плиты съехали, будто после мощного землетрясения. Кое-где зияли воронки, поросшие жёсткой сухой травой. Пыль стояла столбом, лезла в рот, в глаза, в лёгкие.
Я двигался медленно: ноги чувствовали каждую неровность, каждый уклон. Ландшафт поднимался вверх, потом резко падал вниз, потом снова взбирался, будто город строили поверх каких-то древних костей.
Через час я вышел к развилке.
Слева — узкий проход между обломками зданий, рядом почерневшая от времени подстанция. За ней уже виднелся силуэт нужного мне здания: арка, башни, мёртвый блеск стёкол.
Справа — широкая, просторная дорога, но она уводила чуть в сторону.
Я замер и стал думать.
Широкая дорога казалась безопаснее: больше пространства, лучше обзор, проще уйти от погони.
Но церковь осталась далеко позади. Воды почти не было. Сил ещё меньше.
Я выбрал узкий проход.
Ближе.
А если резонник всё-таки найдёт — ширина дороги уже не спасёт.
Проход встретил меня холодом и сыростью, которая сразу прилипла к коже. Воздух стоял плотный, будто его давно заперли здесь и забыли выпустить. Каждый шаг отдавался эхом, словно за мной шли тени. Я дважды оглядывался. Позади только пустота. Впереди тусклый свет.
Чем дальше я продвигался, тем сильнее что-то сжималось у меня внутри.
Справа открылся узкий тупик. Я заглянул туда — и ноги сами остановились.
Десятки тел.
Свалены в кучу, как сломанные манекены.
Кто-то ещё держал в руках ребёнка — высохшие пальцы вцепились в пустую одежду, будто мать до последнего пыталась прикрыть дочь. У другого мужчины голова была неестественно вывернута, рот открыт в безмолвном крике, глаза давно вытекли, оставив чёрные провалы. Женщина рядом лежала лицом вниз, волосы слиплись от крови, а рядом — крошечная ручка, торчащая из-под её тела.
Кожа почернела и сморщилась, но позы кричали громче любых слов: они бежали. Они умоляли. Они падали, когда пули входили в спину.
На стене — широкие потёки высохшей крови, словно кто-то в ярости пытался стереть её ладонями, но бросил на полпути. Рядом — аккуратные ряды пулевых отверстий в кирпиче, ровные, как по линейке.
Я почувствовал, как горло сдавило спазмом.
Это был не бой.
Это была казнь.
Я отступил, прислонился к стене и закрыл глаза. Воздух стал густым, как смола.
— Их… расстреляли…
Голос вышел хриплым, почти чужим.
— Просто… всех… подряд…
Сердце колотилось так, что казалось, сейчас вырвется.
Я заставил себя подойти ближе. Сделал три шага. Ещё три.
Запах — сладковатый, тухлый, въевшийся в камень.
Я достал камеру и начал фотографировать: общий план, крупные кадры, следы пуль, маленькую детскую туфельку, одиноко валяющуюся в луже давно высохшей крови. Всё как учили. Хотя я не помнил, кто и когда учил.
Тела лежали здесь, судя по всему, не первый год. Может три, может десять. Разницы уже не было.
Я вышел из тупика и прошёл ещё сотню шагов. Свет стал ярче, проход расширился, и вдруг всё изменилось.
Я сделал последний шаг и оказался на берегу реки.
Настоящий город, то, что от него осталось, открылся передо мной целиком. Река широкая, чистая, резала его пополам. На другом берегу стояло то самое стеклянное здание: высокое, чёткое, почти живое на фоне развалин.
Солнечный свет играл на фасадах, отражался в окнах, рисовал горы и лес на горизонте. Картина, от которой перехватывало дыхание.
Я стоял и не мог пошевелиться. Словно попал в чужой прекрасный сон.
Потом опустил взгляд вниз и всё понял.
Мост был разрушен. Камни, куски арматуры, полурассыпавшаяся опора. Пути не было.
Переплыть? Берега отвесные, бетонные. Спустишься — не выберешься. Вода слишком глубокая.
Я медленно поворачивался, выискивая хоть что-то. Вдалеке, почти на горизонте, едва угадывался второй мост. Кажется, целый.
Десять километров. По прямой.
Я выдохнул: