Эпизод 1. Глава 4.
В тот момент я начал терять сознание.
Всвет в глазах плыл, как вода по мутному стеклу.
Сил не осталось вообще. Ни ярости, ни страха, ни боли. Только тяжёлая, липкая пустота.
Может…
Может, и правда всё.
Может, мне действительно суждено сгнить здесь, в этом бетонном гробу.
Почему я вообще здесь? Что я делаю?
Кто я такой?
У меня есть руки. Есть ноги. Я могу встать. Могу идти.
Но почему мне не страшно?
Я ведь скоро умру.
Почему я не цепляюсь за жизнь, не кричу, не молю, как все нормальные люди?
И тут снова голос.
Холодный. Машинный. На английском.
— Estimated time to impact: five hours.
Пять часов.
Пять.
Чёрт!
Во мне вспыхнуло. Не пламя, маленькая, злая, зубастая искра.
Лазарет. Здесь должен быть лазарет. Если это бункер, он обязан быть.
Если есть лазарет, есть шанс.
Я поднялся. Не сам, меня рвануло вперёд, будто кто-то невидимый схватил за грудь и дёрнул.
Ноги подгибались, в висках колотилось, но я пошёл.
Коснулся холодной стены.
Дверь. Настоящая, врезанная в бетон.
Толкнул ручку, металл отозвался глухим звоном и медленно пошёл внутрь.
Передо мной открылась просторная комната: турникеты, старые таблички под потолком, мигающие лампы с мутными колпаками. Серый свет ложился неровными пятнами. Запах пыльный, будто воздух стоял здесь десятилетиями и забыл, как дышать.
Пропускной пункт, мелькнуло в голове. Как в старых вокзалах.
По центру стена с планом бункера.
Я подошёл, судорожно, пальцы дрожали, глаза цеплялись за каждую линию.
Вот. Нашёл. Лазарет. Медицинское крыло, всего два пролёта вниз.
Ни секунды терять нельзя.
Я поковылял дальше, медленно, но упрямо. Стены давили со всех сторон. Лампы гудели низким, раздражающим тоном. Воздух казался мёртвым.
И вдруг, щелчок.
Где-то в вентиляции. Негромкий, но чужой.
Как коготь металлической лапы по решётке.
Я замер.
Резонник.
Ритм шагов мог вызвать отклик.
Я сделал шаг. Два. Сбился. Изменил темп. Пошёл не в такт собственному дыханию.
И продолжил вглубь, к лазарету, туда, где ещё теплилась надежда.
Прошло немного времени, может минут десять, может меньше, я добрался. Это было чудом.
Дверь поддалась с первого толчка. Кто-то оставил её открытой, будто специально для меня.
Я шагнул внутрь.
Комната белая, как забытая зима. Стены ровные, полы стерильные, вдоль стен шкафы из нержавейки. Всё замерло в ожидании.
Я бросился к ящикам, выдирал их один за другим, рыл в металлических внутренностях:
бинты,
марлевые повязки,
антисептики на спиртовой и йодной основе,
пинцеты, зажимы,
раствор для промывания,
обезболивающее в капсулах,
антибиотики широкого спектра,
шприцы с надписью «stabilizer», не раздумывая, взял,
таблетки с потёртой маркировкой, но в герметичной упаковке,
один уцелевший пакет порошка для восполнения солей и жидкости.
Я сел на край операционного стола, откинулся назад и начал с себя.
Снял грязную, мокрую от гноя повязку.
Рана распухла до безобразия. По краям тёмно-жёлтая кайма. Гной. Вонь сладкая и тошнотворная.
Я зашипел. Сжал зубы до хруста.
Промыл. Осторожно, терпеливо, пока вода не потекла чистой.
Потом спирт.
Пламя, зажжённое прямо в ноге. Перед глазами всё поплыло, но я не закричал. Не дал себе.
Новый бинт. Туго. Надёжно.
Проглотил капсулу обезболивающего. Потом антибиотик.
Запил последними каплями из фляги.
Смешал порошок с водой, сделал пару глотков. Горько. Но живо.
И вдруг всё стихло.
Боль отступила. Сердце забилось ровнее.
Я сидел в этой белой коробке, будто внутри собственной головы.
С меня сняли плиту, что давила на грудь.
Я ещё жив.
Пока ещё жив.
Я присел на корточки у стены, прижался лбом к холодной плитке.
Четыре часа.
Осталось четыре часа.
Достаточно, чтобы дойти до командного центра.
Но зачем? Что мне это даст?
«Очистка» всё равно придёт.
Если она будет такой же, как со стариком, лазер, испепеление…
Но я в бункере. Столько земли и стали надо мной.
Не может же ракета пройти сквозь это?
Или может?
Я сжал кулаки.
Нет. Сначала ответы.
Сначала понять, что это вообще всё такое.
Я встал и вышел из лазарета. Голова плыла, но внутри держалась странная, почти механическая ясность, тело работало по старым алгоритмам. В памяти всплыл план бункера.
Командный центр. Самый нижний уровень, над машинным.
Спуск оказался самым тяжёлым испытанием.
Каждый шаг отдавался в костях, перила дрожали под рукой, ступени двоились. Несколько раз я чуть не рухнул вниз.