На письмо это первыми откликнулись коммунисты: оно немедленно было обсуждено на партийном собрании. А за обсуждением последовали и конкретные дела, результаты которых враг сразу ощутил на своей спине.
И так всегда. Пламенное слово коммунистов, их личный пример играли огромную роль.
Вся деятельность партийных и комсомольских организаций была проникнута заботой о воспитании у личного состава неукротимой ненависти к врагу, железной стойкости и боевой активности.
Глава четвертая
Разгром Манштейна
1
Служба в 48-й армии закончилась для меня неожиданно. 4 декабря 1942 года почти всю ночь я провел на НП нашей левофланговой дивизии, где, по данным разведки, немцы готовились нанести нам удар. Ночь была звездная, морозная. Сквозь легкую дымку смутно просматривался передний край вражеской обороны. Задолго до рассвета мы выслали туда небольшие группы разведчиков в белоснежных маскировочных халатах. Они во многих местах подползли вплотную к траншеям противника, в течение нескольких часов наблюдали за его поведением и, вернувшись, доложили, что никаких признаков подготовки к наступлению нет. А когда на востоке занялась заря, я и сам имел возможность убедиться в этом: немцы вели себя совсем спокойно, их огневые точки безмолвствовали, над окопами лишь кое-где поднимался едва заметный пар.
Наступающий день не сулил нам никаких перемен. И в тот момент однообразная жизнь в обороне показалась мне какой-то особенно удручающей, похожей на бесцельное прозябание. Мучительна была наша длительная прикованность к одному месту в то время, когда на юге, у стен Сталинграда, шла невиданная в истории битва. Конечно, умом я отчетливо сознавал, что здесь, в Брянских лесах, мы тоже не можем оголить фронт, что наша 48-я армия выполняет ответственную задачу. Но, как говорят, душа противилась рассудку, мы испытывали неудовлетворенность от вынужденной неподвижности.
В такие минуты раздумья невольно вспоминались последние сообщения Совинформбюро. Они передавались под волнующим названием «В последний час» и оповещали мир не о новом натиске гитлеровских полчищ, а об успешном наступлении советских войск. До сих пор в ушах звучит торжественный голос диктора Юрия Левитана:
— Наши войска за три дня боев, преодолевая сопротивление, продвинулись на 60–70 км, заняли ряд городов и перерезали железные дороги, снабжавшие группировку противника, расположенную восточное Дона. В боях отличились части генералов Романенко, Чистякова, Толбухина, Труфанова и Батова. Наступление продолжается.
Как тут было не позавидовать товарищам! Меня неудержимо влекло к ним. Хотелось вместе с ними принять участие в этих исключительно важных для судьбы Родины боях…
Мои размышления прервал начальник разведки армии:
— Что будем делать дальше, товарищ генерал?
— Труби отбой, — невесело пошутил я и пригласил его позавтракать.
Мы уже собрались уходить с НП, как позвонили из штаба армии. Начальник оперативного отдела полковник И. А. Долгов доложил, что из Москвы получен срочный документ, касающийся лично меня.
За многолетнюю военную службу человек привыкает ко всяким неожиданностям. Однако и привычный всегда старается сократить срок пребывания в неизвестности «Что же это все-таки может быть? — ломал я голову. — Почему не сказали по телефону?»
На фронте особенно дорого время, и это хорошо понимали водители легковых автомашин. Они ездили «с ветерком». Но на этот раз мне казалось, что мы не едем, а ползем, и я несколько раз просил шофера «прибавить газку».
В свой так называемый кабинет-землянку я не вошел, а буквально влетел. Там меня ожидала телеграмма, подписанная Верховным Главнокомандующим И. В. Сталиным. В телеграмме говорилось, что я назначен на должность начальника штаба 2-й гвардейской армии, управление которой находится в Тамбове. К месту нового назначения предлагалось выбыть через два часа после получения телеграммы.
Вначале меня огорчила эта нежданная весть: не хотелось ехать в тыл. Но, поразмыслив у карты, я успокоился. Было ясно, что армия, находящаяся пока в резерве, непременно пойдет на юг, в район Сталинграда. В Ставке как будто угадали мои сокровенные мечты!