— Назад, — сказал он негромко. — Не трогайте этот город.
Некоторые дрогнули. Отступили.
Но фанатиков не удержать.
Один прорвался, ударил копьём.
Железо вошло в плоть, кровь брызнула.
Светозар рухнул.
И в тот миг Яромир сорвался.
Всё исчезло — стены, крики, люди.
Остался только гул.
Гул — и пламя в сердце.
Он шагнул вперёд.
Земля треснула.
Меч зазвенел — и молния сошла с неба.
Она ударила не один раз.
Раз за разом, словно сердце Перуна билось в унисон с ним.
Грохот, треск, свет.
Металл плавился, люди горели.
Воздух пах озоном и страхом.
Когда всё стихло — остались только тени.
И мокрый снег, почерневший от копоти.
Ветер шёл со стороны реки, шевеля пепел, будто и сам не решался тронуть мёртвую землю.
Радослав хотел что-то сказать, но рядом послышался стон.
Светозар, бледный, с перебинтованным плечом, сидел у стены, опустив голову.
Кровь уже не текла, но рука дрожала — на пальцах остались следы пепла, словно свет в нём тоже выгорел вместе с огнём.
— Не двигайся, светлый, — ворчала знахарка, полная женщина с морщинами, как корни старого дуба. — Болячка заживёт, если не будешь махать рукой, будто ворону гоняешь.
Она смочила тряпицу настоем, приложила к ране. Из-под бинта пошёл пар, пахло полынью и дымом.
Светозар поморщился, но усмехнулся:
— Вот уж не думал, что стрела чужеземца будет напоминать, что я — всё ещё человек.
— Повезло тебе, — сказал Радослав, подходя ближе. — Ещё пол-вершка — и пробила бы кость.
— Значит, кто-то сверху решил, что я им ещё нужен, — усмехнулся Светозар, глядя на Яромира. — Хотя в этот раз гром пришёл раньше света.
— Молчи, — буркнула знахарка, затягивая бинт. — Ещё слово — и зашью рот вместе с плечом.
Он хмыкнул, но смолк.
Глаза его, усталые, блестели всё тем же ясным светом — тем, что не угасал даже рядом с пеплом.
— Не пустяковое ранение, — тихо сказал Яромир, глядя на него. — Но жить будешь.
— Да я и не собирался умирать, — ответил Светозар. — Пока ты тут бурю на всех выпускаешь, кто-то должен светом латать дыры.
Радослав усмехнулся краем губ, но в глазах его мелькнула тень — тяжёлая, тревожная.
— Берегите себя оба, — сказал он. — Один из вас зовёт молнию, другой — свет. А я боюсь, что когда-нибудь небо решит, что это одно и то же.
Светозар стоял, опершись на копьё.
Улыбался. Усталый, но живой.
— Ну что, брат, теперь точно узнают, кто мы.
— Кто? — спросил Яромир, глядя на дым.
— Спасители… или пугало.
Яромир молчал.
Он чувствовал не победу, а тяжесть.
Как будто в нём самом горел тот же пожар, что в городе.
Глава VIII. Утрата
Город ещё пах дымом и кровью.
После боя Волхов тёк тише, чем прежде — будто река устала и теперь слушала.
Слушала — и не решалась говорить.
Новгород дышал тревогой.
Никто не праздновал победу, никто не звонил в колокола.
Люди ходили по улицам медленно, как по кладбищу.
Смотрели на Яромира — не как на воина, а как на знак.
Шептались:
— Он громом жжёт…
— Перунова кровь…
— Или нечисть?
Он не слушал.
Но слышал.
Слышал, как каменные стены повторяют слова, как ветер подхватывает чужие шёпот и возвращает их эхом:
«Бог или чудовище?..»
Радослав стоял у костра, где догорали факелы.
Сажа легла на лицо, глаза стали тёмные, как уголь.
— Мы отбились, — сказал он глухо. — Но это не конец. Орден не уходит. Они вернутся.
Он повернулся к племяннику.
— И боятся теперь тебя больше, чем их.
— Пусть боятся, — ответил Яромир. Голос был хриплый. — Лишь бы не предали.
Радослав ничего не сказал.
Только положил руку ему на плечо.
— Слушай… Не дай силе говорить за тебя. Пока ты держишь её — ты человек. Отпустишь — станешь бурей.
Через три дня в город прибежали дозорные.
На северной дороге — следы.
Сожжённые хутора, мёртвые дети, кресты, воткнутые в пепел.
Радослав собрал дружину.
— Идём.
Яромир пошёл с ними.
Светозар — рядом.
Туман лёг над землёй, как пар из кипящего котла.
Коней не было видно дальше вытянутой руки.
Лес стоял мёртвый.
Только где-то далеко — редкий крик вороны.
— Не нравится мне это, — пробормотал Светозар. — Слишком тихо. Даже птицы молчат.
— Перед бурей всегда так, — сказал Радослав. — А потом молния.
Он усмехнулся, глянув на племянника. — Вроде твоей.
Яромир едва заметно качнул головой.
— Не моя. Если бы моя — гром бы уже гремел.
На дороге нашли следы.
Обгорелая телега.
Смятые тюки.
Женщина с ребёнком, мёртвые глаза, застывшие в небо.