Он снова ушёл к реке — к тому самому дубу, что помнил молнию.
Кора на нём почернела, ветви торчали, как кости.
И там, у корней, он увидел следы.
Глубокие.
Человеческие — и нет.
Будто ступали и сапог, и лапа, будто два мира шли одной дорогой.
След вёл в лес.
Из чащи тянуло влажной землёй, мхом и звериным дыханием.
Когда он переступил границу деревьев, воздух стал плотным, вязким, как туман перед грозой.
Тишина сомкнулась, словно кто-то натянул невидимую ткань между стволами.
Даже ветер не шевелился.
И тогда он увидел его.
Человек стоял у подножья сосны — высокий, смуглый, с глазами цвета старого мёда.
Волосы — чёрные, в бороде — серебро, а на руке — заживший след укуса, как отметина древнего договора.
— Не зови гром в лесу, — сказал он. Голос низкий, ровный. — Здесь слушают другие уши.
— Кто ты? — Яромир не опустил меч.
— Милован. Сын Велеса.
Имя отозвалось эхом. Лес будто знал его.
Ветки зашевелились, корни под ногами дрогнули. Свет между деревьев потускнел.
— Сын Велеса? — Яромир прищурился. — Таких изгнали из мира людей.
— Изгнали, — спокойно ответил Милован. — Но земля не изгоняет своих.
Он опустился на колено, коснулся мха ладонью.
И трава вокруг выпрямилась, словно вдохнула.
Птицы, до этого молчавшие, тихо вскрикнули — и опять смолкли.
— Что тебе нужно в Новгороде? — спросил Яромир.
— Того же, что и тебе. — Милован поднял глаза. — Понять, почему боги снова смотрят вниз.
Он говорил спокойно, но в его голосе чувствовалась глубина — как у воды, в которой есть дно, но никто его не видел.
— Ты — гром, — сказал он. — А я — тьма под корнями. Мы не враги. Пока.
— Пока? — насторожился Яромир.
— Свет и тьма редко идут рядом. Но если падёт одно — умрёт и другое. Чернобог движется. Его тени уже касаются мира.
Из тумана за спиной Милована выскользнул зверь.
Похожий на волка, но крупнее, с глазами человеческими, внимательными.
Он обошёл Яромира кругом, вдохнул воздух — и исчез, будто растаял в сыром воздухе.
— Твой зверь? — спросил Яромир.
— Не зверь. Тень. Она идёт за теми, кто слышит землю.
Ветер прошёл между ними, и листья зашептали.
Яромир ощутил, как корни под ногами шевелятся.
И вдруг — глухой треск.
В стороне, где стоял дуб, дерево качнулось, затрещало и рухнуло.
Само. Без ветра. Без удара.
Милован взглянул туда, потом на него.
— Лес недоволен. Гром тревожит корни. — Он замолчал. — Если хочешь, чтобы город стоял, слушай землю. Не небо.
Он шагнул в туман, и тот принял его, как вода принимает камень.
Остался только след — и запах сырости.
Яромир стоял долго.
Смотрел в пустоту, где исчез странник, и впервые за многие дни не чувствовал злости.
Только усталость. И страх — не за город, а за мир, который трескается между небом и землёй.
— Тьма под корнями… а я — гром над землёй, — прошептал он. — И кто из нас сильнее?
Вернулся он под вечер.
У ворот дома стоял Светозар с факелом. Свет дрожал на ветру.
— Где ты был?
— В лесу. Встретил странника.
— Что он сказал?
— Что гром тревожит землю.
Светозар нахмурился.
— Лес говорит не просто так. Он чувствует, когда приходит тьма.
— Тогда тьма уже здесь, — ответил Яромир. — Сегодня лес смотрел на меня. Как равный.
Он прошёл в дом, не оглянувшись.
Светозар долго стоял в дверях, глядя ему вслед.
А ночью, когда ветер тронул ставни, Яромиру почудилось:
под окном, в глубине земли, шуршат корни.
И в каждом шорохе слышится его имя.
Не громом.
Шёпотом.
Глава X. Доверие и сомнение
После последнего нападения над Новгородом словно остановилось дыхание мира.
Ночи стали гуще, длиннее, и даже собаки не лаяли без причины. Люди шептались: «Лес глядит».
Милован поселился на окраине — в старой избе, где когда-то жил углежог. Дом стоял у самой кромки бора, туда редко заходили: говорили, земля сырая, и в ней кто-то дышит. По утрам из окон поднимался пар, а вокруг росли странные травы — без запаха, без пчёл, но с тяжёлым, живым блеском на листьях.
Лада иногда видела, как он выходит ночью: стоит в тумане по колено, ладони раскрыты, будто слушает землю. В его глазах мелькал свет — то янтарь, то пустота, глубокая, как колодцы, что хранят чужие души.
В тот вечер Яромир с Светозаром тренировались во дворе.
— Ты слишком полагаешься на ярость, — сказал Светозар.
— А ты — на благость, — ответил Яромир. — Мир не спасёшь молитвой.