Яромир стоял рядом, опершись на стену. Тень от свечи скользила по его лицу, делая его старше.
— Зачем? — спросил он.
— Потому что равновесие треснуло, — ответил Милован.
Он повернулся. В глазах его мелькнул зелёный отблеск — нелюдской, болотный.
— Я слышу, как стонет земля. Моя кровь — Велеса. И если Чернобог шевельнулся, значит, кто-то слишком громко звал свет.
Из угла вышел Светозар.
— Ты знал, — сказал он, вставая напротив.
— Я чувствовал, — спокойно ответил Милован. — Но не вмешивался.
— Ты и есть звено Тьмы.
Воздух сгустился.
Светозар поднял руку — из ладони вспыхнул белый луч, как клинок.
Милован ответил — земля содрогнулась, под ногами пошли трещины.
Сошлись свет и корень, небо и глина. Свечи сорвались с фитилей и завертелись в воздухе огненным вихрем.
Яромир шагнул вперёд.
Голос его ударил, как гром.
— Хватит!
Молния полоснула крышу, гул прошёл по стенам. Всё стихло.
Пламя замерло. Воздух пах озоном и страхом.
Яромир стоял между ними, глаза тёмные, как ночь без звёзд.
— Это не вы проснулись, — сказал он. — Это он.
Глава XIV. Решение
Туман стоял над Волховом плотный и тяжёлый, будто сам воздух устал жить. С берега не было видно даже ближайших домов, только редкие огоньки мерцали в серой пелене. Город спал плохо. Кто-то ворочался, кто-то молился, а кто-то просто лежал, слушая, как по крышам стучит ветер.
Дом Милославы пах воском и сушёной мятой. Лада не могла уснуть — ей снился Волхов. Река текла вспять. На воде плыли лица, и среди них — отец. Радослав смотрел спокойно, но будто издалека.
— Лада, — сказал он. — Время слушать.
Она тянулась к нему, но вода потемнела, и из глубины поднялась рука — не человеческая. Пальцы почти коснулись её ладони — и сон оборвался.
Проснувшись, Лада долго сидела в тишине. Ветер гудел в ставнях, но казалось, это не ветер. Это река звала по имени. А где-то под землёй, под мокрой, холодной глиной, что-то шевельнулось. Не зло — просто древнее, проснувшееся слишком рано.
К утру город выглядел так, будто из него ушла душа. Солнце не поднялось — просто серое небо стало чуть светлее. На улицах было тихо. Пекари не кричали, кузнецы не били молотами. Даже собаки не лаяли. Все знали, что сегодня собирается вече. И все чувствовали — говорить будут не только люди.
На площади у вечевой избы стояли факелы. Пламя дрожало от ветра. Мужчины собрались у колокола, но никто не звонил — звуки будто застревали в воздухе. Посадник Ярота встал перед толпой:
— Радослав мёртв. Город остался без воеводы. Что будем делать?
Молчание.
Потом кто-то сказал из толпы:
— Смоленские у переправы! Беженцы. Говорят, у них земля издохла, хлеб чернеет на корню. Идут за помощью. Или за нашей землёй.
— Ложь! — крикнул купец. — Это не беженцы! Это голодные волки! Смоленск пал, их князь убит. Они принесли с собой мор. Сожгли мои склады у Сухого брода!
— От голода идут, — мрачно ответил старейшина. — Где хлеб, там и меч. А у нас хлеб ещё есть.
Факелы трещали. Кто-то кашлянул. Люди переглядывались, в глазах читался страх не только перед тьмой, но и перед живыми, такими же отчаявшимися людьми.
Дверь распахнулась — вошёл Яромир. Мокрый плащ, глаза уставшие. В руке — чёрный камень, мерцающий изнутри.
— Время закончилось, — сказал он. — Они уже здесь.
Посадник нахмурился:
— Откуда знаешь? Смоленские?
— Не только они. Видел. Не глазами. Земля шумит, Волхов шепчет. Туман не просто стоит — он живой. А со Смоленской дороги ветер несёт пепел и крики.
Кто-то перекрестился.
— Волхов говорит с ним, — шепнули сзади.
— Что предлагаешь? — спросил Ярота, его лицо было серым от усталости.
— Пойти к Волхвам. Без них мы не удержим город ни от тьмы, ни от голода, что идёт за ней по пятам.
Толпа загудела.
— Колдуны! — кто-то выкрикнул. — Их давно изгнали!
— Они не помогут, они ждут конца! Лучше уж к Смоленским посольство отправить, договориться!
Тогда из тени вышел Светозар.
— Волхвы не отвернулись. Они знали, что всё это случится. Я был у них ещё ребёнком. Они говорили о нём, — он кивнул на Яромира. — О том, кто принесёт бурю. И о той тени, что идёт со Смоленска. Это не случайность. Чёрные знаки находят и там.
— Откуда ты мог знать? — спросил Яромир, чувствуя, как холодная тяжесть опускается в желудок.
— Потому что они ждали тебя. И ждали этот час.
Наступила тишина. Только Волхов шумел где-то рядом, будто дышал, и с востока, сквозь туман, донёсся отдалённый, похожий на вой, звук.
Посадник тяжело вздохнул, смотря на испуганные лица горожан:
— Если это наш шанс — иди. Но если не вернёшься с ответом, Новгород падёт. Или от тьмы, или от чужих мечей.
Яромир кивнул. Он повернулся и вышел, и дверь за ним захлопнулась от порыва ветра, будто отсекая его от прошлой жизни.
На улице туман был почти белым, как молоко. Издалека доносился звон цепей — поднимали мосты. И где-то в стороне, у восточной дороги, небо окрасилось красным — там горели амбары. Пахло гарью и страхом.
Милослава стояла у окна, смотрела в отблески пламени на стёклах.
— Уходишь? — спросила она, не оборачиваясь. Её плечи были напряжены.
— Да.
— Я не держу. Только помни — гром не сам решает, куда ударить. Решает человек, у кого он в сердце.
Он молча подошёл, просто обнял её. Впервые за долгое время он почувствовал не просто страх перед врагом, а леденящий ужас потерять этот дом, её тепло, самого себя. И осознал груз ответственности не только за Новгород, но и за тех, кто бежал сюда, из выжженных смоленских земель, в поисках спасения.