Иногда, когда Яромир брал в руки меч, воздух вокруг сгущался. Волосы поднимались на затылке, и из ниоткуда доносился тихий рокот.
Он никому не рассказывал о том, что чувствовал, когда гром гудел над крышей.
Только мать — Милослава — иногда смотрела на него слишком пристально, будто видела то, что скрыто.
Однажды, когда за окном сверкнула молния и стены дома дрогнули, она тихо сказала:
— Ты опять слышал его, да?
Яромир поднял глаза.
— Кого — его? Это просто гроза.
Милослава покачала головой, улыбнулась устало:
— Гроза бывает снаружи, сынок. Но у тебя она — внутри. Я слышу, как она шепчет, когда ты молчишь.
Она подошла ближе, поправила его волосы, как в детстве.
В её глазах отражался огонь лучины — мягкий, но тревожный.
— Ты — мой свет и моя буря, — сказала она тихо. — И если однажды гром позовёт, не беги.
Яромир не ответил. Он лишь сжал кулаки, чтобы не дрогнули пальцы.
Молния за окном осветила их обоих — мать и сына, таких разных, но связанных одной тайной, которую знали только они двое.
Насмотревшись вдоволь на воды Волхова, Яромир повернул домой.
От реки дорога шла в гору — не круто, но так, что ветер с воды всегда бил в спину, будто помогал идти.
Берег у пристани был каменистый, и каждое утро звенели цепи, скрипели ладьи: купцы разгружали бочки с мёдом, воском, рыбой, тканями.
Там всегда толпился народ: монахи с мешками зерна, ремесленники с медными котлами, купцы из Киева и варяги в кольчугах.
Но стоило свернуть с торгового ряда, как шум стихал, и начинался другой Новгород — домашний, деревянный, пахнущий дымом и хлебом.
Улица перед домом Яромира вела вдоль частокола из тёмного дерева, за которым тянулись огороды и конюшни.
Там рос старый дуб — могучий, с выжженным знаком молнии на коре.
Говорили, что в него когда-то ударил гром, и с тех пор дерево стало оберегом.
Когда Яромир проходил мимо, всегда клал ладонь на кору — чтобы почувствовать силу.
Милослава вышла на порог — высокая, стройная, с тяжёлой косой, перевитой алой тесьмой. На груди у неё блестел серебряный крест, под ним — старинный оберег в виде молнии.
Она смотрела на сына долго, не отводя взгляда, будто пыталась убедиться, что перед ней всё тот же мальчик, которого она когда-то качала на руках.
— Опять у реки был, Яромир? — тихо спросила она, наливая молоко в глиняную чашу. — Не ходи к Волхову, дитя. Он зовёт не просто так…
Голос её дрогнул, и она отвернулась, будто стыдясь своей тревоги.
— Может, он зовёт не забрать, а сказать? — спокойно ответил Яромир. — Вода ведь помнит.
Милослава поставила чашу на стол и подошла ближе.
Провела ладонью по его волосам, как делала в детстве.
— Слышишь, что я говорю, сынок? — прошептала она. — Волхов добр только с теми, кого уже любит. А тех, кого любит, он не отпускает.
Она прижала ладонь к его щеке.
— Я уже отдала одного. Не хочу отдать и второго.
Яромир молчал, и лишь где-то за окном тихо плеснула река, будто посмеялась над её словами.
В избу вихрем влетела Лада — младшая сестра, с венком из первых голубых цветов.
— Брат! Смотри, какой венок! Сама сплела — чтобы ты не хмурился! — воскликнула она и надела его ему на голову.
Яромир хотел снять, но улыбнулся.
Лада была для него как луч солнца в сером небе северного города. Когда она смеялась, даже старые стены избы словно светлели.
В дверях появился Радослав, их дядя — воевода, человек с крепкой, выветренной от ветров и сражений наружностью, но с глазами, в которых теплилась забота. Он подошёл к столу, присел на край скамьи и, не спеша, положил руку на плечо племянника.
— Что задумал, мальчик? — начал он мягко, чуть улыбнувшись. — Слово тяжёлое несёшь, а носишь его сам. Не бойся делиться мыслями. Разговор — как меч: им можно резать страх, а можно ранить самого себя, если держать его внутри.
Племянник опустил взгляд, и Радослав продолжил, его голос стал глубже, спокойнее:
— Я помню, когда был твоего возраста, тоже много молчал. Думал, что молчание — это сила. А сила, которая молчит, порой съедает тебя изнутри. Разговор с тем, кто рядом, может стать щитом. Я рядом, всегда.
Он сделал паузу, сжал руку племянника:
— Ты учишься быть воином, но сначала научись быть человеком, который умеет чувствовать. Страх, гнев, сомнения — всё это нормально. Важно, чтобы они не владели тобой. Говори, делись, спрашивай. Не бойся, что тебя осудят. Понимать и прощать — вот настоящая сила.
— А если я ошибусь? — тихо спросил племянник.
— Ошибки? — Радослав рассмеялся тихо, почти нежно. — Они твои учителя. Без них ты не станешь сильнее. Главное — не бояться подняться после падения и идти дальше. А пока иди сюда, сядь рядом. Давай обсудим, что тебя гнет.