Глава XV. Благословение
Ночь перед дорогой стояла тёмная, без звёзд. Воздух был тяжёлым, будто город сам задержал дыхание, не желая отпустить своего сына. С Волхова шёл пар — густой, белый, как молоко из-под земли. Где-то вдали, со стороны смоленских рубежей, кричала одинокая птица — тревожно, предостерегающе.
В доме Милославы горел один огонь. Свеча коптила, воск стекал, как время. Милослава стояла у стола и медленно укладывала в холщовую суму хлеб, нож, сухие травы. Пальцы дрожали, но лицо было спокойным — как у тех, кто давно понял, что плакать поздно.
Яромир стоял у двери, уже в дорожном плаще. Тень от огня ложилась на его плечи, будто доспех. На нём была короткая кольчуга под грубой суконной накидкой, перевязанной ремнём, к которому крепился меч в простых ножнах. На сапогах — следы старой грязи, на руках — следы кузни и тренировок.
— Всё собрала, — сказала мать, не поднимая глаз. — Хлеб на три дня, соль, оберег от сглаза. И эту ветошь смоленскую возьми. Говорят, их знахарки травами сильными торгуют. Может, пригодится.
Он хотел ответить, но не смог — ком стоял в горле.
Милослава подошла ближе, завязала суму, потом вдруг обняла его. Силой, как будто боялась, что если отпустит — не удержит никогда.
— Ты похож на отца, — прошептала она. — Такой же упрямый.
— Я вернусь, — сказал Яромир, чувствуя шершавую ткань её платья.
— Не обещай, — тихо ответила она. — Лучше просто живи. И помни о тех, кто идёт за твоей спиной, спасаясь ото зла. Их судьба теперь — тоже твой долг.
Слёзы упали ему на грудь, горячие, как капли дождя перед грозой. Она отстранилась, вытерла лицо краем платка, будто ничего не было.
— Иди. Пока не рассвело. Тьма не любит утро — в нём она слабее. И чужие глаза в тумане не так зорки.
В дверях стояла Лада. Маленькая, босая, с распущенными волосами. В руках она держала кусочек перунита — тот самый камень, что всегда носил Яромир.
— Это тебе, — сказал он, кладя ладонь ей на плечо. — Если он засветится — значит, я жив.
Лада прижала камень к сердцу.
— А если потемнеет?
— Тогда не плачь громко. Мама испугается. И смотри за ней. И за теми, кто придёт из Смоленска... детям, может, еду подашь.
Она кивнула, шмыгнула носом.
— Обещаю. Буду беречь маму.
Он улыбнулся — устало, но по-настоящему.
— Вот и хорошо. Ты сильнее, чем кажешься.
Когда он вышел во двор, небо уже начинало сереть. Волхов дышал паром, в тумане гудели голоса, будто сам город прощался. От смоленской заставы донёсся приглушённый плач.
У ворот его ждал Светозар — в дорожной одежде, с мечом за спиной и знаком солнца на груди. Его чёрный конь нетерпеливо бил копытом землю, пар шёл от ноздрей, как от кузнечных мехов. На сбруе блестели бронзовые застёжки, а щит, перевешенный через седло, тускло отражал зарю.
— Один собрался? — спросил он.
— Так легче.
Светозар усмехнулся.
— Легче — не значит правильно. Особенно когда дорогу сторожат и тени, и люди.
Он шагнул ближе.
— Ты не пройдёшь дорогу к волхвам у Белых Камней без меня. Они слушают только свет. А ты сейчас — гром и тьма вперемешку. Да и смоленские беженцы говорили — в лесах у бродов шатаются не только звери.
— Ты знаешь, куда идти? — спросил Яромир.
— Знаю, — ответил Светозар. — Вверх по реке, мимо болот. Где туман не гаснет даже днём. Там ждут нас те, кто помнит богов. И кто знает, как заткнуть дыру, из которой лезет эта тьма.
Рядом стоял конь Яромира — высокий вороной, с гривой, густой, как ночь. На нём — потёртое седло, дорожные сумы и простая, крепкая сбруя. У луки — копьё, на поводьях — следы пепла и дождей.
Яромир молчал. Потом кивнул.
— Тогда идём.
Они подошли к воротам. Туман клубился, вороны на башне молчали, только ветер трепал флаги. И вдруг — из белой мглы к ним вышли двое.
Милена — в сером плаще, лицо спокойно, глаза — светло-карие, тёплые, будто в них отражалось само утро. Из-под капюшона выбивались тёмные, почти чёрные волосы, блестевшие влажным шёлком. Её гнедой конь шагал неторопливо, ровно, дыхание его парило золотым паром. Сбруя украшена медными кольцами, на луке седла — свёртки, кожаная сумка, мешочек с травами. На запястье у Милены поблёскивал серебряный круг — знак Лады.
Рядом Милован — высокий, в плаще цвета земли, с посохом, от которого пахло мхом и дождём. Его белый конь стоял неподвижно, словно вырезанный из тумана. На его сбруе не было украшений, только узоры из верёвок и рунные метки на подпруге.
— Мы ждали, — сказала Милена. — Судьба не любит одиночек.
— Куда вы? — спросил Яромир.
— Туда же, куда и ты, — ответил Милован. — К истоку тьмы. Чернобог движется, но не сам — его зовёт человеческий страх. А смоленская земля, выжженная и проклятая, стала для него вратами. Ты идёшь туда, где страх живёт. Без нас не пройдёшь.
Позади послышались шаги. Милослава и Лада вышли к воротам. Мать держала платок у лица, Лада молчала, но слёзы катились по её щекам.
— Перун да хранит вас, — сказала Милослава. — Всех.
Голос дрогнул, но она стояла прямо.
— Пусть земля не треснет под вашими шагами. Пусть небо даст дорогу. И пусть, если не вернёт, — запомнит. И тех, кто погиб у Смоленска, не забудет.
Милена поклонилась ей. Серебряный круг на её запястье вспыхнул мягким светом — на миг, точно отвечая материнскому слову.
— Благословение матери — крепче любого оберега. Оно проведёт сквозь любую тьму.
Лада выбежала вперёд, обняла брата.
— Возвращайся с громом, но без тьмы.
Он кивнул.
— Попробую.
Ворота медленно открылись. Туман дрогнул, как занавес. В этот миг гром прокатился над Новгородом — без тучи, без дождя. Воздух вспыхнул янтарным светом, и даже Волхов на миг ослеп. Люди крестились — кто на небо, кто на землю. Камни под