ногами дрожали, но не от страха — от силы.
Это был не гнев Перуна. Это было его прощание.
— Знак, — прошептала Милослава. — Он принял.
Лада упала на колени, прижимая перунит к груди. Милена опустила глаза, и её веретено зазвенело — тонко, как дыхание мира.
Яромир посмотрел на город. Новгород тонул в тумане, как в забвении. Крыши, башни, купола — всё расплывалось, будто сон, который скоро забудут. Он вздохнул, втянув влажный, холодный воздух, и шагнул вперёд.
Светозар — рядом, на своём чёрном коне. Милован — следом, на белом, будто нёс рассвет. Милена — между ними, на гнедом, лёгкая, как тень от пламени.
Кони пошли ровно. Звон стремян слился с утренними криками ворон. Металлический блеск оружия, дыхание зверей, шорох плащей — всё звучало как единая молитва дороге.
Когда они пересекли ворота, гром повторился. Но теперь мягче — как сердце, что бьётся не от гнева, а от жизни.
За холмами, где туман ложился на траву, из-под земли поднялся лёгкий дым. Милена сказала:
— Там начинается путь.
Яромир кивнул. И не оборачиваясь, пошёл в белую пустоту, навстречу тени, что поглотила Смоленск и тянулась к его дому.
Милослава посмотрела ему вслед и прошептала:
— Благословен будь.
Лада взглянула на перунит, и в камне дрогнул свет.
А над Волховом раздался третий гром — тихий, почти ласковый, как ответ. Или как предупреждение.
II Часть Глава XVI. Начало
Воздух изменился, едва мы миновали последний новгородский частокол. Он стал густым, сладковатым, с примесью гнили — таким пахнет мясо, пролежавшее три дня на летнем солнце. Не просто смерть. Разложение самой жизни.
Мы шли под мёртвым небом — не серым, не чёрным, а серо-зелёным, будто гниющее стекло. Смог, что висел над Смоленской землёй, не рассеивался. Он ждал. Как будто знал: мы придём.