Лес поредел. Сосны стояли голые, словно обглоданные невидимой саранчой. Кора на них шелушилась, обнажая древесину цвета старой крови. Ни птиц, ни комаров. Тишина. Не мирная, а мертвая — та, что наступает после чумы.
Светозар ехал первым. Его светлая рубаха казалась кощунственным пятном в этом серо-буром пейзаже. Он не горел — экономил силы, — но от него всё равно исходило лёгкое свечение, как от тлеющей берёзовой коры. Оно отталкивало мелкую нечисть. Я видел краем глаза — в тенях деревьев шевелились тёмные комочки, похожие на сгустки грязи с глазами-бусинками. Они шипели и отползали, стоило Свету приблизиться.
— Духи уныния, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Питаются страхом. Здесь их пир.
Я сжал рукоять меча. По коже бегали мурашки. Не от страха. От ожидания. В груди что-то звенело, как натянутая струна, готовая лопнуть. Мне хотелось ударить. Во что угодно. Выпустить эту проклятую энергию, что копилась внутри с самого Новгорода. Разрядиться.
Черный конь шёл на поводу, а я — широкими, злыми шагами, будто бы мог плечом раздавить саму тьму шагал первым. Мой меч — не оружие, а наказание. За что — и сам не знал. Но в этом была моя беда.
Милован тоже шёл пешком, слева от моего коня, а его белоснежный жеребец шёл сам, как будто привязанный невидимыми поводьями. Милован не смотрел по сторонам. Он смотрел вниз. Его босые ступни, тёмные и жёсткие, как корни, почти не касались земли.
— Не торопись, Громовержец, — его голос был низким, почти невыразительным. — Здесь нельзя бить первым. Здесь нужно слушать.
— Слушать что? Тишину? — не сдержался я.
— Тишина бывает разной. Эта — кричащая.
Мы вышли на берег ручья. Вода в нём была чёрной и неподвижной. Не вода — чернила. От неё пахло железом и болотным газом.
— Вон там, — Милена указала чуть вверх по течению.
На отмели лежал человек. Вернее, то, что от него осталось. Одежда висела на костях, обтянутых серой, пергаментной кожей. Глаз не было. Только чёрные впадины. Изо рта струилась та же чёрная жижа, что и в ручье.
«Опустошённый». Так волхвы звали тех, чьи души выедены досуха. Плоть у них медленно превращается в прах.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не страх. Брезгливость. И злость — бессильная, едкая.
— Ничего не могу сделать, — прошептал Светозар. Его лицо исказилось от жалости и отвращения. — Свет не лечит пустоту. Он может только наполнить её. А здесь наполнять нечем.
И тогда земля под нами дрогнула. Не сильно — словно гигантский зверь под землёй перевернулся во сне.
И лес ожил.
Сначала — ветви. Толстые, как руки палача, они с треском сомкнулись над тропой, перекрыв небо. Корни вылезли из земли, извиваясь, как слепые черви, пытаясь схватить копыта наших коней. Мой конь вздыбился, заржав от ужаса.
Внутри меня что-то щёлкнуло. Наконец-то. Враг.
Я спрыгнул с седла, выхватывая меч. Воздух вокруг затрещал. Пахло грозой. По коже пробежали искры.
— Яромир, нет! — крикнул Светозар.
Но было поздно.
Я занёс руку — и ударил. Не мечом. Молнией. Ослепительной, короткой, яростной. Она врезалась в сплетение ветвей. Грохот оглушил. Древесина взорвалась, разбрасывая щепки. Огонь вспыхнул — и тут же погас, задохнувшись в мёртвом воздухе.
Лес ответил.
Тропа вздыбилась. Из земли выросла стена из корней — толстых, как человеческие торсы. Она росла на глазах, отсекая нас назад. Справа и слева деревья начали крениться, стволы их скрипели, как кости перед обрушением.
Я стоял, тяжело дыша. Ослеплённый собственной яростью. Глупец.
Сильная, костлявая рука легла мне на запястье. Милован.
— Ты ударил по жертве, — сказал он без упрёка. — Ты напугал его. А испуганный зверь кусается.
— Кого напугал?
— Лес. Он не враг. Он тоже пострадал. Он болен. И он защищается.
Милован отпустил мою руку и опустился на колени. Приложил ладони к мху. Закрыл глаза.
— Ты боишься, — прошептал он. Не мне. Земле. — Мы тоже боимся. Но мы не кормим тебя страхом. Отпусти.
Тишина. Потом — скрип. Корни медленно, нехотя, осели обратно в почву. Ветви разомкнулись. Тропа снова была свободна — лишь взрытая земля и запах гари напоминали о моём безумии.