Милован поднялся. Его глаза были тёмными, бездонными.
— Сила — это не молот, Яромир. Это ключ. Им можно открыть дверь. Им можно её и сломать. Сломанная дверь уже не закроется.
Мы пошли дальше. Вскоре наткнулись на реку, что должна была течь на север, но вдруг хлынула вверх по склону. Вода блестела, как расплавленное стекло. В ней плавали лица — не отражения. Лица. Кричащие без звука.
— Это не вода, — дрожа, сказал Светозар. — Это слёзы земли.
Обошли её по узкой тропе, выстеленной костями птиц. И там, в распадке между двумя скалами — как в ловушке — сидели последние.
Один смотрел в пустоту и повторял:
— Она приходит в третий час. Она приходит в третий час.
Другая молчала. В её глазах не было зрачков. Только серое молоко.
Третий... улыбался. Его пальцы впивались в собственную грудь. Он пытался вытащить то, чего уже не было.
Милован подошёл. Положил руку на плечо улыбающегося. Тот не сопротивлялся. Просто… опустел. Как будто душа ушла за секунду до прикосновения.
— Это не безумие, — сказал Милован, возвращаясь. — Это освобождение. Тьма забрала их боль. Остались только оболочки. Их уже не спасти. Но их можно похоронить.
Яромир молчал. Впервые за всё время. Он смотрел на свои руки — на мозоли, на шрамы, на кровь, что никогда не была его настоящим оружием.
— Значит, сила — не в ударе, — наконец произнёс он. — А в том, чтобы не ударить.
Светозар кивнул. Его аура на миг вспыхнула ярче — как первый огонь после похорон.
Милена прошла мимо, слегка коснувшись моего плеча. Её прикосновение было прохладным.
— Учись, — тихо сказала она. — Или мы все станем такими, как он.
Она кивнула на чёрный, безглазый остов на берегу ручья.
Я выдохнул. Впервые за долгое время почувствовал не мощь грома в груди, а тяжёлую, холодную пустоту ученика, осознавшего: он ничего не знает.
Мы пошли дальше.
Потому что мор не кончается у края леса. Он прожигает всё, куда ступит.
И мы — не спасители.
Мы — свидетели.
А иногда… последняя искра перед темнотой.
Глава XVII: Искушение Ярости
Запах пришёл за милю. Сладковатый, плотный. Горелое мясо и сосновая смола. Язык прилип к нёбу, будто обожжённый. Инстинкт орал: «Беги».
Но мы уже не могли. Цепь событий была запущена.
Мы вышли на опушку — и увидели ад. Не библейский. Наш, родной, смоленский. Тот, что въелся в подкорку.
Деревня. Вернее — её останки. Дымящиеся головни, обугленные срубы, в которых ещё угадывались очертания домов. И тишина. Не пустота. Нет. Это была та тишина, что остаётся после самого громкого крика.
Посреди поляны — кучка людей. Оборванцы. Женщины, прижимающие к себе детей, неотличимых от тряпок. Старик с пустыми глазами, смотрящий сквозь тебя — в никуда.
И они. Рыцари.
Не призраки, не демоны — просто люди. Десять брутальных мужиков в запылённых доспехах, измятых в десятках боёв. Двое уже спешились. Добивали раненых. Методично. Топором. Звук — тупой, мокрый. Привычный. Как рубка мяса.
Один, с лицом, изрытым оспой, держал за волосы девчонку лет пятнадцати. Она не сопротивлялась. Видать, пережила уже всё, что можно. Он что-то говорил на своём гортанном языке. Смеялся. Звук был похож на лай больной собаки.
У меня в висках застучало. Там, внутри, проснулось Оно.
Раскалённый шар ртути в груди. Готовый взорваться и разорвать меня изнутри.
Знакомое. Тёплое. Яростное.
Оно выжгло мысли. Оставило только белый, оглушающий шум:
Стереть их. Один раз. Навсегда.
— Яро, — голос Светозара донёсся будто сквозь толщу воды. С другого конца мира.
Я его не слышал.
Я видел только ужас в глазах беженцев.
Тот самый, что был в глазах смоленцев у наших ворот.
Тот самый, что жил во мне с тех пор.
Воздух сгустился. Стал тяжёлым, как свинец. Пахло озоном — как перед грозой. Волосы на руках встали дыбом.
— Не надо! — закричала Милена. Её голос сорвался на фальцет.
Но я уже не был человеком.
Я был — гром.
Поднял руку. Не руку. Орудие.
Внутри всё звенело, гудело, рвалось наружу.
Это была не магия.
Это был выплеск. Извержение.
Я не направлял его. Я просто открыл шлюзы.