Молния ударила не в рыцарей.
Она ударила в мир.
Воздух взорвался. Почва вздыбилась фонтаном грязи и щебня — первым, и только потом, пройдя сквозь эту стену, его ослепительная белизна достигла врагов.
Грохот врезался в мои кости, вышибая воздух из лёгких. Из носа потекла тёплая, солёная струйка.
Цена.
Я видел, как они вспыхнули.
Рыцари. Как факелы из плоти.
Их доспехи не плавились — взрывались, разрывая тела изнутри.
Крики. Короткие. Обрывистые. Нечеловеческие.
А потом — тишина.
Глухая. Давящая.
Дым.
Пахло палёным мясом, испражнениями и смертью.
Я стоял на коленях, тяжело дыша.
Вкус крови и пепла во рту.
И тогда — увидел их.
Беженцы.
Те, кого я спасал.
Они лежали на земле. Некоторые — без движения. Не все мертвы.
Старик, тот самый с пустыми глазами, смотрел на меня.
Теперь в них был не ужас.
А животный страх. Передо мной.
Его губы дрогнули.
Он плюнул в мою сторону.
Плевок упал в пыль — маленькое тёмное пятно обвинения.
Я чуть не убил их.
Своим «спасением».
Светозар не кричал.
Он стоял, бледный, как мел.
Его губы шевелились, но звука не было.
Потом его руки сами потянулись вперёд — и от них повалил слабый, больной свет. Не луч. Дымка.
Она бессильно коснулась земли рядом с упавшим ребёнком — и погасла.
— Что ты наделал… — прошептал он.
Каждое слово било, как пощёчина.
— Ты видел? Ты видел, куда бьёшь? Они могли умереть! Все!
Я хотел объяснить. Оправдаться.
Но из горла вырвался только хрип — похожий на предсмертный стон того рыцаря.
Милован не смотрел на меня.
Он смотрел на землю.
Там, где прошла молния, почва была не просто взрыта.
Она была мёртва. Оплавлена в чёрное стекло — безжизненная, холодная, неплодородная.
Он опустился на колени, тронул это место пальцами — и тут же отдёрнул руку, будто обжёгся о ледяной огонь.
— Гром, не видящий цели, — произнёс он без тени эмоций, — выжигает почву, на которой стоит.
Он поднял на меня свои глаза — тёмные, как колодцы, без дна и надежды.
— Ты — слепой молот. И молотом управляет ярость, а не кузнец.
Это был приговор, высеченный на камне.
Я посмотрел на свои руки. Они дрожали.
В них ещё пульсировала сила — последствия после облегчения.
Но с ней пришёл стыд.
Тошнотворный. Разъедающий изнутри, как кислота.
Я хотел быть героем.
Стал монстром.
Немногим лучше тех, кого убил.
Где-то рядом заплакал ребёнок.
Единственный звук в мёртвой тишине.
И этот звук жёг сильнее любой молнии.
Он не спал три ночи.
Не от бессонницы. От страха.
Во сне он снова видел плевок старика — чёрное пятно на пыли, будто капля смолы, упавшая с неба. И каждый раз, когда он закрывал глаза, молния начинала пульсировать в его венах, требуя вырваться снова.
Он боялся, что в следующий раз она ударит не подумав.
А просто потому что может.
На четвёртый день он исчез.
Не ушёл. Не предупредил. Просто — не было его у костра утром. Его конь стоял привязанный, седло нетронуто. Меч — на земле, рядом с пустой флягой.
Светозар первым пошёл искать. Молча. Без упрёков.
Нашёл его у ручья, за холмом. Яромир стоял по колено в ледяной воде. Без рубахи. Спина — в синяках и царапинах от веток. В руках — глиняный кувшин. Он зачерпывал воду, нёс её к поляне, где беженцы устроили лагерь на скорую руку, и ставил у костра. Потом — снова к ручью.
Туда и обратно.
Туда и обратно.
Без слов. Без взгляда. Как раб. Как жрец. Как тот, кто больше не имеет права говорить.
— Ты не искупишь это водой, — сказал Светозар, стоя на берегу.
Яромир не ответил. Просто опустил кувшин в воду. Звук был глухой, как молитва без веры.
— Ты не должен молчать, — добавил Светозар. — Ты должен понять.
— Понял, — наконец выдавил Яромир. Голос хриплый, будто его выжгли дымом. — Я не герой. Я — бедствие. Как мор, как чума. Там, где я стою, земля умирает.
— Ты не земля, — возразил Светозар. — Ты — человек. А человек может учиться.