Он инстинктивно попытался вызвать искру. Хоть малую. Просто чтобы убедиться — она ещё там.
Ничего.
Не сопротивление. Не провал.
Пустота. Физиологическая немота.
И впервые за эти дни на его лице появился не стыд, а чистый, животный страх. Он посмотрел на свои руки — те самые, что вчера дрожали от сдерживаемой мощи. Теперь они были просто руками.
Светозар, бледный, смотрел на ладони. Ни намёка на свет. Он был абсолютно, обыкновенно пуст.
Они стояли в чаще, глядя друг на друга. И не рыцари, не твари, не тьма были их врагом сейчас.
Тишина обволакивала их — липкая, безразличная.
Они перестали быть волшебниками, воинами, героями.
Они стали просто людьми.
Заблудившимися в лесу, где законы мира, какими они их знали, перестали действовать.
И где-то впереди, в этой давящей тишине, ждало первое испытание —
где им придётся вспомнить, кто они есть без своих даров.
Или умереть.
Лес начал умирать за милю до границы.
Не так, как под Смоленском — там была язва, гниение. Здесь было просто… истощение.
Цвета смывались, как акварель под дождём. Зелёный — серым, коричневый — блёклым, как старая кожа.
Звуки уходили по одному. Сначала пропели птицы. Потом смолк стрекот кузнечиков. Последнее, что я услышал — хруст ветки под ногой Милована.
И всё.
Тишина.
Не та, что бывает в глухую зимнюю ночь. Эта была тяжёлой, густой, вязкой. Воздух стал сиропом — в нём тонул каждый вздох.
Я шёл и чувствовал… пустоту. Впервые.
Всегда, с детства, в груди у меня стоял гул — низкий, как отзвук далёкого водопада.
Сейчас его не было.
Я слышал только стук собственного сердца. Громкий. Одинокий. Как барабан в пустом зале.
Было легко. И от этой лёгкости подкашивались ноги.
Я шёл — отрешённый от мира.
Светозар шёл рядом, сгорбившись. Постоянно поправлял рукава — будто одежда стала ему велика. Его руки, обычно открытые, были засунуты за пояс. Он чувствовал себя голым. Его свет — тот дурацкий, жизнерадостный щит — исчез. И теперь все его тараканы выползали наружу, щурясь от непривычной темноты.
Милован молчал. Но по нему было видно: он оглох. Его взгляд, всегда читавший землю, как книгу, стал пустым. Он не слышал шёпота корней, пения камней. Он был отрезан от своего «я» — и это было больнее любой раны.
Милена шла последней. Её пальцы, обычно занятыми невидимой пряжей, беспомощно висели вдоль тела.
— Нити… — прошептала она. Её слова утонули в тишине, не долетев до нас. — Они стали тонкими… как паутина. Я ничего не вижу. Только туман.
Мы были калеками. Инвалидами, лишёнными своих костылей.
Именно в этот момент они и нашли нас.
Голодные тени. Не магические твари. Просто волки. Тощие, с ввалившимися боками и безумными глазами — парии этого мёртвого леса.
Они вышли из-за деревьев беззвучно, как призраки. Четверо. Пятеро. Семь.
Они чуяли лёгкую добычу.
И не ошибались.
Инстинкт сработал раньше мысли. Я увидел серый комок, летящий на меня, — и моя рука сама рванулась вперёд. Мозг уже послал команду, заряд, приказ: РАЗРЯД.
Ничего.
Абсолютная тишина в ответ. Пустота в кулаке.
Я замер. Глупец. Идиот. Стоял с протянутой впустую рукой, а зверь уже летел, оскалив гнилые клыки.
Сильный толчок отбросил меня в сторону. Я грузно шлёпнулся на землю — и над моим лицом, с запахом падали и гнили, пролетел волк.
Это был Милован. Он оттащил меня за плащ. Его лицо искажено не яростью, а холодной яростью выживания.
Рядом Светозар вскинул ладони. «ОСЛЕПИ!» — должно было крикнуть его тело.
Но от его рук повалил лишь слабый, больной свет — как от потухающих углей. Он едва осветил морду вожака, который лишь щурился, не останавливаясь.
— Яромир, прикрой правый фланг! — голос Милована был хриплым, но твёрдым. Он не командовал. Он предлагал. В его тоне не было места для споров.
— Свет, швырни в морду вожаку горсть пыли! Ослепи его по-настоящему!
И случилось чудо.
Мы послушались.
Я откатился, вскочил на ноги. Моя рука потянулась не к небу, а к рукояти меча. Деревянного. Глупого. Человеческого.
Я вспомнил уроки дяди: стойка, дыхание.
Я не был Громовержцем.
Я был просто парнем с палкой.
И это было до унизительности трудно.