Он обнял племянника за плечи, и тишина в комнате стала мягкой, как тепло очага.
— Помни, — сказал он тихо, — каждый, кто учится, сначала растёт через вопросы. Не бойся спрашивать. Я научу тебя, и вместе мы пройдём путь, который кажется трудным. Ты не один.
Яромир промолчал, но за окном тихо грохнуло небо — один короткий удар, будто кто-то подтвердил слова Радослава.
Воевода поднял глаза, на миг насторожился, потом кивнул — так кивают те, кто узнаёт знак, но не решается говорить о нём вслух.
После ужина он сказал:
— Видел сегодня тучу на горизонте, странную. Ветер шёл против неё, а она — против ветра.
— Может, к дождю, — ответила Милослава.
— Не к дождю, — хмуро сказал Радослав. — К перемене.
Когда солнце склонилось за городские стены, Яромир снова вышел к реке. Луна зависла низко, Волхов мерцал, как жидкое зеркало.
Трава блестела от росы, но если присмотреться, капли двигались сами — складывались в узоры, похожие на письмена.
Ветви старого дуба тянулись в его сторону. Скрипели, будто звали. Он подошёл. Коснулся коры ладонью — и холод прошёл по телу, как разряд.
Сердце замерло. Земля под ногами дрогнула, в глубине что-то вздохнуло.
— Кровь не спит, — прошептал ветер. — Время идёт.
Свет полоснул по небу — белый, как клинок.
Молния ударила в реку. Вода вспучилась, и в её глубине на миг мелькнуло лицо — человеческое, но прозрачное, с глазами, светящимися, как звёзды. Оно смотрело прямо на него. Не зло, не добро — просто смотрело. Проверяло. Яромир сделал шаг назад, но небо снова дрогнуло. Молния прошла над ним, не касаясь, и рассыпалась искрами. Несколько упали на землю и не погасли — они скользнули по траве, как живые.
Трава зашептала. Корни под землёй сдвинулись. Всё вокруг дышало.
Он стоял, не смея моргнуть. В висках билось не сердце, а гром.
И вдруг понял: его видят.
Видят все — деревья, вода, небо. Даже сама ночь.
Он прошептал:
— Перун… если ты слышишь…
И в ответ гром не ударил — он засмеялся. Далеко, глухо, как будто бог, услышав, не прогневался — а признал.
Яромир стоял, глядя на этот знак, и не знал, радоваться ему или бояться. В груди всё ещё звенело. Мир будто стал чуть шире.
Глава II. Знамение
Ночь сходила с крыш медленно — будто не хотела уходить.
На рассвете Новгород дышал иначе: без торгового шума, без звонкого гомона, как человек, снявший маску. В этот час он был древним и настороженным, слушающим, что шепчет под землёй старый Волхов.
Яромир проснулся резко, как от толчка.
Ему показалось, что кто-то позвал его по имени — не громко, но так, что звук прошёл сквозь кости.
Сон ещё держал его, не отпуская.
Он видел небо, рассекаемое молнией. Она ударила прямо в грудь — не больно, а горячо, до самого сердца.
Свет ослепил всё: землю, воздух, дыхание. Остался лишь гул — древний, медный, будто из глубины веков. Гул, что говорил с ним на языке, который никто больше не знал.
Он сел, проводя ладонью по лицу.
Пальцы дрожали. Пот стекал по вискам.
Воздух в избе стоял густой, с привкусом золы и сна.
Из окна тянуло утренней прохладой. Над рекой поднимался пар — белый, плотный, как дыхание зверя. Где-то далеко закричала чайка — глухо, словно сквозь толщу воды.
— Опять кошмар, — сказала Милослава, не поворачиваясь. Она уже возилась у печи, где тлел огонь.
— Я слышала, как ты вскрикнул.
— Молния, — выдохнул он. — В грудь… но не больно. Как будто кто-то тронул изнутри.
Она обернулась. Взгляд её был тихим, но пальцы, что держали деревянную ложку, побелели.
— Пересмотри сон, сын, — сказала она наконец. — Иногда сны приходят не нам, а через нас.
— Что это значит? — нахмурился Яромир.
— То, что не всё, что видишь, твоё. Бывает, что через тебя говорят с другими.
Он опустил глаза. В груди что-то звенело — тонко, будто под кожей вибрировала невидимая струна.
За окном просыпался город: петухи перекликались, где-то вдалеке бил молот в кузнице.
У двери возилась Лада — босая, с косой, спутанной после сна.
— Мам, дай молока! — сказала она. — А брат пусть не хмурится, а то в доме дышать тяжело.
Милослава улыбнулась, но в улыбке было беспокойство.
— Он и есть гроза, — прошептала она едва слышно.
— Что? — спросил Яромир.
— Ничего, — отмахнулась она. — Умойся да поешь. Радослав ждёт — будет ученье.
На дворе пахло талой землёй. Снег уходил в трещины, земля пила воду жадно, как зверь после долгого сна.
Возле двора стоял Радослав — высокий, крепкий, с мечом через плечо.
Кольчуга поблёскивала в рассвете.