— Сегодня не просто ученье, — сказал Радослав. Голос его был ровен, но в нём чувствовался вес. — Сегодня узнаем, кто держит меч, а кого меч держит сам.
Он поднял руку. Воины вытянулись, молодые, горящие азартом, — те, кто ещё не знал, что сила требует расплаты.
Яромир стоял чуть в стороне.
Он не чувствовал холода.
В груди пульсировало странное эхо сна, как будто молния всё ещё жила под кожей.
Воздух рядом с ним дрожал, плотный, влажный, будто тянулся к нему. Лошади беспокоились, переступали ногами, а птицы, пролетая, резко меняли путь, избегая его тени.
— Яромир! Вперёд! — позвал Радослав. — Покажи, чему научился.
Юноша шагнул в центр поля.
Солнце ударило в глаза, и в тот миг по коже пробежала дрожь — не от страха, а от чего-то большего, похожего на зов.
Первым против него вышел дружинник — молодой, самоуверенный, с лицом, ещё не тронутым войной.
— Не жалей себя, — усмехнулся он. — Только потом не скули.
— Попробуй, — ответил Яромир коротко.
Мечи встретились с глухим звоном — и звук этот был не просто звон железа, а будто удар грома в землю.
Парень на мгновение потерял равновесие — земля под ногами дрогнула, словно ожила.
Яромир чувствовал: рука сама знает, как двигаться, тело — как дышать, меч — как говорить.
На лезвии вспыхнула тонкая голубая нить света, будто в клинке проскользнул живой ток.
Раздался треск.
Щит противника вспыхнул, рассыпался в щепки. Воздух наполнился запахом озона и палёной смолы.
Парень вскрикнул, прикрыл лицо, — но крови не было, только синеватое сияние, тающее в воздухе.
Кто-то из дружины прошептал:
— Свят… свят… Перун свидетелем…
Радослав нахмурился.
— Второй! — скомандовал он, не повышая голоса.
Следующий шагнул неуверенно.
Яромир уже хотел отказаться — но Радослав кивнул, и он поднял меч.
Небо вдруг помутнело.
Одно серое облако, словно пятно, медленно проползло над капищем.
Тень легла на траву.
Птицы замолкли. Даже вода в ручье перестала блестеть.
Мечи встретились вновь.
Яромир едва коснулся клинка противника — и земля у того под ногами вздулась.
Грязь треснула, из неё вылезли тонкие живые корни — холодные, блестящие, как змеи. Они оплели сапог, сжались и тут же отпустили, втянулись обратно, будто ничего и не было.
— Матерь Божья… — выдохнул кто-то.
Воины отступили.
Один перекрестился, другой упал на колени.
В воздухе стояла тишина — вязкая, тревожная, будто само место ждало, что будет дальше.
Радослав стоял неподвижно. Лицо его было мрачным, но взгляд — ясным.
— Все — прочь, — сказал он тихо, и слова разошлись эхом, будто их повторил лес. — Ученье окончено.
Когда все ушли, он подошёл к Яромиру.
Ветер стих. Листья не шевелились. Даже кузнечики замолкли.
— Ты чувствуешь, когда это начинается? — спросил он спокойно.
— Да, — сказал Яромир. — Словно кто-то дышит рядом. Или внутри. Сильнее меня.
— И ты не боишься?
— Боюсь, — признался юноша. — Но ещё больше боюсь не понять, что это.
Радослав поднял голову.
Небо нависло низко, и где-то за рекой прокатился глухой, ленивый гром.
— В тебе знак, — сказал он. — Сила, что не спрашивает. Я видел такое однажды… у тех, кого потом забирало небо.
— Значит, я не человек?
— Пока — человек, — ответил дядя. — Но если не удержишь себя, станешь бурей. А бурю нельзя ни остановить, ни обуздать.
Он замолчал.
Из леса донёсся глухой стон — протяжный, похожий на дыхание старого дерева.
Яромир обернулся — там был только дуб, древний, с трещиной, из которой сочилась густая смола.
К вечеру слухи разошлись по всему Новгороду.
Говорили, будто у воеводы на поле молния ударила в землю, небо почернело, а сам Перун сошёл посмотреть на юношу.
Кто-то клялся, что глаза у Яромира светились синим пламенем.
Женщины шептались у колодцев:
— Громов род… метка не для счастья. Такие долго не живут.
Милослава слышала всё это.
Стояла у окна, глядя, как сын точит меч. Камень в его руках треснул от жара, будто не выдержал дыхания металла.
— Сынок, — сказала она тихо. — Когда молния бьёт в дерево, оно может остаться целым снаружи… но горит изнутри.
Он поднял глаза, в которых отражался свет пламени.
— Я не дерево, мам.
Она шагнула ближе, улыбнулась грустно.
— А если дерево не знает, что оно — дерево?
Она вышла, оставив за собой запах дыма и тревоги.
А в доме ещё долго потрескивал камень на точиле — будто продолжал спорить с молнией.