Перед закрытием клиентов уже нет. Сапожники, набравшись, давно разбрелись кто куда. Эле еще надо посчитать и сверить их сумму по хрустящим бумажкам квитанций. Туфли, ботинки. Детские, взрослые, мужские, женские… Сколько их!
— А ведь можно и придумать что-нибудь с ними! Как Чаплин с пирожками. Когда обувь в магазине, она безлика и неинтересна. Так себе, стоит и все. Но стоит ее купить кому-нибудь, да еще и поносить! Эти туфли, ботинки приобретают совершенно определенный характер, они оживают. У них появляется душа. Особенно это видно, когда где-нибудь в прихожей они стоят в ожидании своих хозяев, на которых похожи. — Эля задумалась и отложила в сторону пачку квитанций. За ее спиной полки с обувью.
Там, на второй сверху стоят поношенные, но ухоженные на шпильках с перламутровыми пуговками сбоку на носке. Эля сегодня старается не смотреть в их сторону.
Они, эти шпильки, вчера так кокетничали со стоящей рядом парой мужских туфель!
— Как нам хорошо вместе с вами! — вздыхали мужские.
— Да? Но вы же не знаете, нам-то хорошо с вами, или нет. Откуда такая уверенность? — жеманничали на шпильках. — Знайте, завтра за нами придут. Возможно даже утром и мы… Никогда не увидимся больше.
— Как жалко! Но у нас впереди еще целая ночь!
И почти тут же в мастерскую вбежал гражданин и, предъявив квитанцию, забрал эти мужские туфли.
С той полки теперь из темноты одиноко посверкивают капли перламутровых пуговок.
Под ними старые, разношенные башмаки, принявшие формы стопы с подагрическими шишками, ворчат со скрипом:
— Не вышло у этих со штаблетами-то! А уж больно старались, аж чуть с полки не сиганули. Возню какую-то поднимали!
— М-м-да, — периодически выдает пробитый пулей сапог с чьей-то крутой ноги. Эля потянулась, встала из-за стола и стала собирать сумку. Она перетянула старенькой бабушкиной шалью грудь, одела демисезонное пальто и, выключив свет, по крутой, вонючей лестнице выбралась на улицу.
Продрогший трамвай и холод обрушившейся в этот год на Ленинград зимы…
Черные улицы проглотили огни.
«Кто придумал этот город?» — и дрема смеживает веки, и леденеют руки, ноги.
Юрин голос рвет зал и его церковь без крестов летит в вечность, отгребаясь белой, израненной грудью. У Эльмиры перехватывает горло, жжет глаза. Толпа пульсирует, отдаваясь ревом в ушах.
— Шев-чук! Шев-чук!!!
«Грандиозно!!! Я знала, что в Питере его так будут принимать! Его принял и понял этот город!» — Эля закрыла глаза — «Я так счастлива! Не подходите ко мне! Я могу зареветь». Весь мир вокруг пришел в движение, застигнутый лавиной единого выхлопа чувств. Он подхватывает Эльмиру, раскачивая гигантскими качелями вверх-вниз, и замирает сердце.
Потом, уже дома, как во сне, друзья и разговоры, разговоры…
— Юр, ты устал?
Эля проводит рукой по его щекам.
— А здорово-то как было!
— Любимая, любимая ты моя. Так бывает, когда мы вместе. Ты мне приносишь удачу, как тогда в Уфе… Ты появилась в моей жизни, и все сдвинулось с мертвой точки. Ты — мой добрый ангел!
— Угу, — она обвивает руками его шею и прижимается лбом к его лбу. — Мы всегда будем вместе!
— Ну, конечно! А разве может быть по-другому?
«Думаете, меня кто-то обидел? Нет, совсем нет. Просто я стою, прислонясь к шершавой, холодной стене дома и думаю об этом великом городе. Видите, я уже улыбаюсь. Мне хорошо, и душу переполняет что-то большое, туда не вмещающееся. Оно радостное оттого, что я имею честь жить! Здорово так — жить! Хочется заскакать прямо тут, на улице! Но… Я брюхата… Да, да! Брюхата!!!
А вокруг этот город. Прекрасный город, город-музей.
Каждый дом хочет про себя рассказать. Прямо вылезает из себя глазами окон. Мне так кажется. Все здесь «модерново». Как хорошо, что этот стиль прошелся в свое время по нашей северной столице! А то мы так ничего о нем бы и не узнали. Разве только из толстых умных книг? А тут наглядность.