— Мам, у нее ни копейки. Так уж получилось. Поддержи.
— О чем разговор! Конечно. Надо купить ей кураги, орехов…
— Ты у меня человек!
Уфа приготовилась зимовать. Онемели деревья, застыли провода. Холодно, холодно…
— Что там в зале?
— Бикбова будет показывать композицию под песни Пиаф.
— Это интересно. Давайте туда!
И сокурсники гурьбой осыпаются с лестницы.
Эля разминается, вся подобранная и жесткая. Пошла музыка. Вступительные аккорды… Отяжелели веки и руки, опущенные вдоль тела. И вдруг, она подняла свое лицо, отрешенное от окружающего мира. Взметнулись складки ткани, спадающей с плеч. Глаза, поглотившие ночь каких-то тайных чувствований…
Каждая мышца гибкого тела, сжимаясь и расправляясь, набирает непобедимую свежесть проснувшихся откровений… Порыв… И, как прикрытое ладонью пламя свечи, глухая тоска…
— Стоп, Эльмира! Стоп! Мы же все делали по-другому. Соберись и вспомни, что я тебе говорила! Это же классика! Не нужно никакой отсебятины! Пауза. Что-то сломалось…
— Ну, продолжай, ну же! — нервничает преподавательница.
Эльмира встряхнула кистями рук и, как бы в нерешительности, начинает двигаться опять. Заламывание рук, какой-то дурацкий надлом… Не то… Провал. Лицо потемнело. Эля остановилась:
— Я хочу танцевать так, как я хочу. По-своему, по-другому… Не могу по навязыванию. А, вообще-то, я потеряла интерес к этому танцу. Не к самой теме, а к способу ее выражения…
— По-другому??? Но мы же с тобой столько работали!
Неправильно работали.
И она, взглянув дичком, резко развернулась и ушла со сцены. А Пиаф еще пела, чирикала кинокамера и играли вспышками света морозные узоры на стеклах громадных окон зала.
Нева, черная, с плывущим «салом». Она грудасто плещется прямо тут, у ног, как прекрасное дикое животное, загнанное в гранит. Эля с Петей спустились со ступеней набережной к воде, чтобы покормить уток. Смешные утки ныряют за крошками в воду, выставляя перистые хвостики, и Петька в восторге.
— Как хорошо, что мы с тобой бублик-то захватили. Видишь, как утки радуются.
А вокруг все так величественно. Загадочные сфинксы, зеленый Петр на том берегу Невы, и золотая игла Адмиралтейства.
— Петруша, видишь, какие деревья вон там, в сквере за Ростральными колоннами? Да, куда ж ты смотришь? — она приседает на корточки рядом с сыном и показывает, куда малышу смотреть.
— Удивительные они, да? Они подстрижены в форме шара. В этом зимнем пейзаже их купы из мелких, мелких веточек кажутся очень искусной штриховкой. Да? А у Эрмитажа их стригут под куб.
На лестнице Морской Академии фигурки в черных шинелях гребут снег. — Кто они?
— Морячки-курсанты.
— Я тоже буду моряком?
— Ты ж хотел быть шофером? — Это я давно хотел.
В Эрмитаже Петя в восторге от военного зала. Когда проходили галереей полководцев, Эля остановилась:
— Смотри, сколько величия в этих суровых и мужественных ликах! Может, ты хочешь стать потом полководцем? Петя совсем растерялся от обилия впечатлений, и только удивленно таращит глаза.
— Мам, это ты стишок выучила, да?
— Угу. Это Пушкин.
— Кто такой Пушкин?
— Поэт. Ты же помнишь, тебе бабуля читала про бурю?
— Не-а, не помню.
— Дурачок ты, Петька! Про бурю это тоже стихотворение Александра Сергеевича Пушкина. Ну, ничего, вот подрастешь и узнаешь много, много его стихов.
В одном из залов он остановил Элю около большой картины. — Тебе нравится?
Петя кивнул утвердительно головой.
— Ну что ж, картина хорошая. Море… Птица бросается камнем вниз.
— Мам, в кого она камнем бросается? — Эльмира ничего не ответила и присела на диванчик у окна. За окном площадь перед Зимним дворцом.
— Вон там, на площади, под звуки флейты выстраивались полки к смотру.
Красавцы гренадеры. Кто там еще-то был? Драгуны, на белых лошадях генералы…
Слышишь, флейта?
— Где, прямо там, что ли? А я не слышу никакой флейты.
— Плохо слушаешь. Только не лезь на подоконник, — Эля задумалась. Очаровательное действие человеческого ума — воображение! Далекое прошлое или далекое будущее? Смещение времен!?! А вдруг реальность?