Ну, а теперь перейдем к самому главному, о чем я хотела тебе написать. Вот ты говоришь — пиши письма длинные. А мы же вообще разучились писать письма! Я тут у бабушки нашла письма моей мамы. Одно из них написано еще до замужества, и много других из Эфиопии, где они с папой работали.
Ты знаешь, я как-то вдруг по другому увидела бабушкину квартиру. Сюда мама прибегала после лекций в институте, здесь о чем-то мечтала, думала…
Ее глаза видели в окне тоже, что и я сейчас, только много лет назад. Есть письма и от папы. Ты спросишь, что же я этим хочу сказать? Когда я прочла их, во мне все перевернулось. Я ахнула, какая же у меня эгоистическая натура! Все мне, все для меня, все, чтоб мне было хорошо… А мама? Как же ей теперь живется? Таньк, я тогда в 4-ом классе училась и не вполне осознавала всего ужаса смерти отца!
Все, что произошло в жизни мамы, так несправедливо! Семья и вдруг это горе, горе огромное! И вот представь себе человека, у которого ничего нет, кроме работы, работы и еще своего дома… А дома что? Держалась-то она всегда молодцом — никаких жалоб. Я только сейчас начала понимать, как мне дорога мама…
Больше писать не могу…
Эльмира.»
— Давай, побыстрей!
— А до дождя успеем?
— Слушай, Тань, это даже хорошо, что не успеем. Гром подкатывался, как далекий камнепад. — Смотри, гроза ведь!
Потоки дождя хлынули как-то вдруг сразу…
— Ура-a-a!
Девчонки сняли босоножки и с визгом побежали по улице. Из телефонной будки выглянул спрятавшийся там маленький мужичок:
— Эй, девчонки! Айда ко мне! Спасайся сюда, а то ить шарахнет! — пьяный язык его слушался плохо.
— Не-а, нас не шарахнет! Нам и так хорошо!
— Вот простудитесь и захвораете… — проикал он. — Я когда молодым был, тоже был красивый, высокий…
— Дядечка, ты хорошо сохранился!
Они уже были далеко от этой телефонной будки. — Слушай, Эльмирк, а какими мы будем старухами?
Эля согнулась и на широко расставленных ногах, переваливаясь, захромала по лужам:
— Вот такими. Свернет нас эта жизнь баранкой, в раковину улитки и голова между ногами…
— Фу, ты! Не надо…
Она выпрямилась. А дождь уже кончился. И солнце, и радуга в небе, как забытье — такое красочное и радостное после грозного ливня…
— Тань, я чувствую, что в моей жизни что-то должно случиться. Такое, очень значительное. Оно перевернет все, все.
— Конечно, случится. В театральный поступишь.
— А вдруг я умру?
Мокрое платье облепило Элино тело, с волос текла вода, а в ресницах сверкали на солнце дождевые капли.
— Все мы когда-нибудь умрем, чего тут особенного? Удивила тоже.
— Просто я боюсь смерти.
Эля встряхнула волосами, неожиданно подпрыгнула и со смехом прошлась галопом по лужам. И уже повеселела и озарилась глазами:
— Была гроза и прошла, прошла!
— Прошла!
Неловко подпрыгнула подружка, и они забежали в свой двор.
— Эльмирка!
Отчаянно машет рукой Таня в толпе вываливающихся из школы ребят. Эля остановилась к сунула нос в шарф, намотанный на шею.
— Знаешь, — задохнулась та, — кто в нашем классе учился?
— Кто?
— Тот самый Юра!
— Какой Юра? Ой, отдышись сначала, а то помрешь, как рыба на берегу.
— Фу ты! Че ты без реакции? Забыла, что ль? Да Юра Шевчук! Песни-то его пел в совхозе Мишка.
— А! Действительно, здорово. Когда ж это было?
— Не то девять, не то десять лет назад…
— Ого! Давненько… Смотри, смотри! Снежинки полетели!
Девчонки забрались на барьер какой-то ограды, стали махать руками и кричать:
— Снег! Смотрите! Смотрите все! Первый снег!
— Эльмирк, вон тот милиционер на нас как-то подозрительно засмотрелся. Бежим отсюда!
Они спрыгнули с барьера и пошли прочь, разгребая ногами кучи осенних, уже мертвых листьев.